Вся наша чекистская работа — не что иное, как бесчисленные ошибки с последующим их героическим преодолением. Принцип этот сработал и сейчас.

Такой вот ошибкой было снимать наружное наблюдение с Маши Афониной. Да, у нас были для этого резоны, это казалось единственно правильным. Только вот течение событий все расставило на свои места. Мы ошиблись.

Но это станет понятно позже. А пока мы выдвигались в сторону Трех Вокзалов, где располагался клуб железнодорожников и должна была на концерте самодеятельности блистать солистка Мария Афонина.

— Играть роль так играть, — усмехнулся я, останавливая машину около цветочного магазина. — Что за поклонник без цветов?

— Вот, это по-нашему. Тоже становишься театралом. Приобретаешь навыки, — подначивал Добрынин. — Обратил я тебя в свою веру.

— Нет, тебе еще придется со мной поработать.

— Да без проблем. Начнем с посещения Большого театра.

— А, знаю. Это там, где опера собираются.

— Оперы. А это немножко другое.

Зубоскалили мы на нервах. Дело вроде начало сдвигаться с мертвой точки, и мы были на старте. А это всегда встряхивает.

В клуб железнодорожников проход был свободный. Началось представление художественной самодеятельности. Итоговый отбор на всероссийский конкурс самодеятельных коллективов.

Народу в просторный зал с колоннами набилось много. Часть сцены занимал огромный картонный паровоз со звездой, реял транспарант «Советский Союз — великая железнодорожная держава!»

Немало было зрителей в железнодорожной форме, притом заметно, что многие пришли после тяжелой смены. Но пришли же.

Энтузиазм в зале царил небывалый. Гремели радостный хохот и бурные аплодисменты, когда на сцену выходили вроде бы так хорошо знакомые по совместной работе, а то и по застольям люди, но в свете софитов они казались совершенно чужими, приподнявшимися над обыденностью. Сейчас они были артисты, существа высшего порядка! Это вызывало неистовые эмоции.

— Живут же люди, — негромко произнес Добрынин. — Никаких проблем! Радуйся и хлопай в ладоши.

— Заслужили тяжелой работой, — отметил я.

Да, живут. Спокойно и с каждым годом все лучше. За это и они, и те, кто не вернулись с войны, заплатили самой страшной ценой — кровью, выметая фашистские полчища из страны. И чтобы они жили спокойно и дальше, сейчас кровью платим мы. Потому что без нас эта тихая и в целом радостная жизнь невозможна. Без человека в погонах, который остановит врага на дальних подступах. И самый страшный враг — это враг внутренний, сие любому ребенку известно.

Ладно. Что-то потянуло меня в дебри. Пора возвращаться на грешную землю, на которой сейчас неплохо и весело. На сцене как раз сапожками выбивали ритм девушки в русских национальных сарафанах — задорно, со вкусом и самоотдачей.

— А ничего. Красиво, только с синхронностью надо поработать еще, — оценивал Добрынин каждый номер. Театрал, елки-палки! Ценитель.

На меня же постепенно накатывало беспокойство. Со слов Маши, ее номер должен быть из основных. Но ее все не было и не было.

Когда представление завершилось, мы были несколько озадачены. Отправились за кулисы и нашли там организатора — слегка сгорбленного, худощавого, взъерошенного мужчину лет сорока в шикарном бархатном эстрадном пиджаке.

— Товарищ, вот пришли послушать Марию Афонину. А ее нет, — произнес я с наигранной обидой. — Как же так? Где соловьиный голос?

— Что? Афонина! — взвился распорядитель — личность, похоже, эксцентричная. — Не хочу, не хочу, не хочу больше о ней слышать! Сорвать сольное выступление! На итоговом концерте! Она просто обязана после такого утопиться в омуте от стыда!

— И даже не сообщила, почему не явилась? — напирал я.

— Ни ответа, ни привета. Жду как соловей лета… Довольно, хватит, у меня от этого трясутся руки. Какой афронт! Я на нее рассчитывал! Соловьиный голос… Пока не извинится, не покается и не объяснится, я ее на порог не пущу.

— И правильно! Это по-нашему! — Сжал в порыве солидарности кулак Добрынин, скрывая усмешку, правда, горькую.

Похоже, у нас начинались проблемы. Притом там, где не ждали.

Дальше — хуже. Она не вышла на следующий день на работу. Мы прозондировали аккуратно ее жилище — пожилая соседка торжественно объявила, что девка оказалась гулящая. Расфуфырилась вся, пошла в город, и уже который день ее нет. По мужикам же пошла. При этом за возмущением у старушки явно читалась ностальгическая мечтательность.

Вот только вряд ли Афонина пошла по мужикам. Другого плана она. Такие кошки на загулы не разбрасываются. Такие отлично знают, что хотят.

— И что? «Сбежала Мальвина» — как пел Пьеро в бессмертной сказке графа Толстого «Приключения Буратино», — произнес сидящий справа от меня на переднем сиденье «Победы» Добрынин.

— Очень может быть. — Я осторожно обогнул семитонный дымящий и пыхтящий грузовик. — Обвела вокруг пальца, лиса?

— Решила таким образом сорваться с нашего крючка? Но почему? — Добрынин задумался. — Попугали мы ее не скажу, что сильно. Она на все согласилась. И вдруг становится на лыжи и исчезает в предрассветных сумерках. Как-то глупо получается.

— А может быть, мы ее просто недооценили, — предположил я. — И она в этой истории по уши завязла. И сама активная участница этого антисоветского движения.

— Ну да, — Добрынин хмыкнул. — Она Калюжного и науськивала, стояла за его спиной, а в свободное от поездок на поездах время подрабатывала в иностранной разведке?

— Ты такое исключаешь?

— Да я уже ничего не исключаю… Но если она не появится еще пару дней, надо будет объявлять ее в розыск.

— Согласен, — кивнул я, сворачивая на улицу Кирова, ведущую к площади Дзержинского.

Но все наши планы, расчеты и предположения оказались перечеркнуты вмиг. Прямо на следующее утро…