— Представляешь, Шипов, я пошла на курсы автовождения, — послышался в телефоне голос Анны.

— Что, решила таксисткой устроиться?

— Вот опять ты хамишь… Семен Абрамович сказал, что, когда я получу права, он приобретет для нашей семьи автомашину. Которую, конечно же, буду водить я… Вот скажи, Шипов, ты что-нибудь подобное для семьи хоть раз приобрел?

— Нет.

— Потому что тебе не нужна семья.

— Мне не нужна машина. Служебной хватает.

— Ну конечно. Все только о службе. О себе. А обо мне ты когда-нибудь думал? О ребенке?

Позвонила моя бывшая жена аккурат в семь часов утра, как только открылся междугородний переговорный пункт у ее дома. Ну да, ранняя птаха. И нравится ей тянуть поутру из меня жилы. В последнее время это приобретает уже патологический характер. И ведь, главное, не устает, не сбавляет напор со временем. Уверен, что если я проживу еще лет двадцать, то и тогда, подняв трубку утром, буду слышать голос Анны: «Испортил мне жизнь, негодяй. Но я вовремя ее исправила и сбежала от тебя, и теперь у меня все хорошо с…» А с кем? Интересно, тогда она будет с ее нынешним мужем или найдет еще кого-то? Стойкая комсомолка и боевой товарищ на поверку оказалась ветреной особой, как птица, ищущая гнездо получше.

Читал как-то англичанина Герберта Уэллса «Война миров». Там нас марсиане-осьминоги завоевывают. Так их понять проще, чем женщин. У марсиан все ясно: «Мы пришли вас убить». В ответ надо сопротивляться. Все конкретно. Где появляются женщины — конкретика заканчивается, а возвращается лишь тогда, когда проявляются их материальные и собственнические притязания. Интересно, из них удастся поближе к коммунизму сделать человека разумного?

Иногда возникает труднопреодолимое желание послать ее самыми затейливыми выражениями, которым научила меня нелегкая судьбинушка, высказаться грубо и бесчеловечно. Но я беру себя в руки. Все же она своя, хотя уже и чужая.

Положив трубку, я вздохнул. Сегодня меня ожидает общение с еще одной дамой. А та в цепкости и амбициях Анюте километровую фору даст. Но и разговор с ней другой предстоит. Тот самый, когда берут за горло, притом совсем не ласково. Справимся — и не таких гнули…

В одиннадцать часов в моем кабинете появился Добрынин, пропустив вперед себя изрядно перепуганную Машу Афонину.

Я мрачно посмотрел на нее, всем своим видом демонстрируя, что церемониться с ней не будут.

— У меня к вам один вопрос. О чем вы говорили с Букинистом? — с нажимом произнес я.

— Я? — удивленно произнесла Маша.

— У автобусной остановки. Ведь это был он.

Она побледнела. И было видно, как ей хочется соврать. Но вместе с тем она понимала, что врать бесполезно. Что мы обо всем знаем. Откуда знаем? Да какая разница. МГБ вообще все знает!

— Ну так… — отведя глаза, неопределенно произнесла она. — Выразил соболезнования…

— Маша, вы так хотите, чтобы вас арестовали? — осведомился я.

— За что?! — вскинулась она.

— Да за все. За то, что покрывали антисоветскую деятельность своего молодого человека. За утаивание от следствия важных фактов. А это соучастие в государственном преступлении. Вам надоело работать проводницей, и вы решили мыть золото в лагерях в заснеженных краях?

— Я не… Но я же… Меня нельзя арестовывать! — вдруг решительно произнесла она.

— Почему?

— У меня скоро сольное выступление! Я пою в клубе! А вы — арестовывать. Ну нельзя же… — На глазах ее выступили слезы — на этот раз искренние.

— Ах, выступление, — протянул я. — Это, конечно, причина… Тогда давайте начнем все сначала. Максимально честно и откровенно.

— Начнем, — кивнула она, с трудом произнося слова — все врожденное упрямство восставало против такого давления, а благоразумие талдычило — сдавайся, иначе не будет тебе ни выступления, ни свободы и воли, ни будущего.

— Вопрос простой. Куда Лев дел книгу? И не говорите, что не знаете. Будем считать, что в прошлый раз просто забыли сказать.

— Я… Я… В общем, он хотел этому Букинисту отдать — тот хорошие деньги предлагал. Но ему сказали этого не делать.

— Кто сказал?

— Ну какой-то знакомый.

— Что за знакомый?

— Да откуда я знаю! Как Лева говорил о нем — мой злой и добрый гений.

— И что в нем гениального?

— Ну он помогал и советами. И статьи пристроить. Протекцию оказал пару раз… Но Лева о нем не распространялся. Даже не знаю, как зовут и где работает. Гений да гений.

— И книга «Союз Справедливости» у него?

— Да не знаю я!

— А Букинист зачем приходил? Чего спрашивал?

— Да то же, что и вы. Все про книгу.

— Что вы ему сказали?

— Что понятия не имею, где эта чертова книга! И чтобы меня оставили в покое!

Я внимательно смотрел на нее. Что-то она опять юлит. И тут меня осенило.

— Сколько он вам дал?

— Чего? — делано возмутилась Маша, нагло выпучивая глаза.

— Денег.

— Нисколько!

— Нисколько — это сколько? — полюбопытствовал я с усмешкой. — Или в камере вам удобнее вспоминать?

Придавил ее фирменным взглядом, а тут еще Добрынин навис над ней всей своей массой, от него исходила угроза — она просто витала и закручивалась в смерчи вокруг бывшего осназовца.

— Пятьсот рублей, — буркнула Маша.

Не густо — явно не вербовка ценного агента. Но так, чтобы чуть-чуть привязать, сгодится. Имел Букинист виды, похоже, на нее. Какие? Книга. Больше ему Маша ни на что не нужна.

— И что вы ему пообещали?

— Я сказала, что узнаю.

— Есть возможность узнать?

— Ну если поспрашивать у знакомых Левы…

— И про «злого гения» вы ему рассказали. За что деньги и получили, — утвердительно, а не вопросительно произнес я.

— Ну… — Она замялась.

— Когда он обещал вновь появиться?

— Не знаю, когда он появится! Не говорил!

— Не нервничайте, Маша… Букинист вам что, не сообщил, как с ним выйти на связь? А если весть срочная?

— Да говорил, говорил.

Я аж дыхание задержал. Неужели сейчас она скажет адрес фигуранта?

— Нужно дать соответствующее объявление в «Вечерней Москве», — пояснила Маша.

— От своего имени? — поинтересовался Добрынин.

— Ну конечно! Там же паспорт спрашивают!..