В мой кабинет влетел взбудораженный Добрынин, размахивая свежим номером «Правды»:

— Читал?

Я кивнул на такую же газету, лежащую на моем столе.

— И что скажешь? — напирал Добрынин.

— Очередное землетрясение. И трясет не земную кору, а политический Олимп.

Да, новости так новости. Всем новостям новости. Хотя к этому все шло. Но чтобы с такой помпой!

Первая полоса «Правды». Заявление МВД СССР. И статья «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». А там, в самых откровенных выражениях, описание подлой вредительской врачебной деятельности, в результате чего были залечены насмерть видные государственные деятели Щербаков и Жданов. Связь вредителей с иностранными разведками. И опять аресты, аресты, аресты вредителей.

Что за этим стояло? Выявление реальной диверсионной сети? Или всего лишь чьи-то амбиции? Или ошибки? Или какая-то хитрая политическая игра? Я себе этого представить не мог — недостаточно информации. Мы вообще мало знаем об истинных пружинах исторических событий. Но одно ясно — лихорадить будет нас основательно.

— Меня сегодня утром соседка спрашивает, потрясая газетой. Сердце, говорит, ноет, проклятое. В поликлинику надо. А вдруг там врач-отравитель? — невесело улыбнулся Добрынин.

— И что посоветовал? — поинтересовался я.

— Заверил, что в нашей районной поликлинике таких нет.

— А это ты зря. Вдруг найдут. И тебе укрывательство припишут, — хмыкнул я. — Тоже невесело.

Да, дело заворачивалось. В эту воронку непременно окажутся втянутыми и наши политики, и зарубежные государства — их газеты уже давно подняли крик, связывая дело врачей с делом Еврейского антифашистского центра. Мол, в СССР процветает махровый антисемитизм, что звучит странно — именно наша страна была инициатором создания еврейского государства Израиль. А сейчас за бугром вообще все голосовые связки проорут и пальцы о пишущие машинки сотрут в обличительном раже.

Как бы то ни было, а подобные акции — это косвенные свидетельства нарастающего кризиса. Или, наоборот, очищения?

И, что совсем тоскливо, наше дело пересекается с этими громкими делами. Отпечаток пальца фигуранта, обнаруженный при убийстве публициста, еврейского активиста Златковского. И эта катавасия с неизвестно где находящимся спецоружием. Получается, мы уже боком задеваем этот бурлящий шторм. И можем утонуть в нем по уши, а то и с концами.

В этот исторический момент у меня снова появилось жгучее желание попроситься куда-нибудь подальше от Москвы, особистом в какой-нибудь погранотряд. Только не участвовать в очередной кампании, которая с годами неизвестно как аукнется ее участникам.

— А я все думал, почему наружку в последнее время не дождешься, — посетовал Добрынин. — А они все на Рюмина работали.

Услышав имя начальника следствия МГБ, выскочки, по доносу которого был арестован министр Абакумов, автора дела врачей, я поморщился. Он был из тех людей, от которых надо держаться подальше.

— Аресты прошли. Может, теперь полегче со спецмероприятиями будет, — предположил Добрынин.

— Да ладно. Ты чего, думаешь, это последние аресты? Сейчас будут тянуть нити. Так что наружку мы в ближайшее время не увидим. Ладно, сами справимся. Не впервой.

— Я тут покумекал… — начал было Добрынин, но я его оборвал:

— Вот что, друг мой. Ты обедал?

— Нет.

— Тогда пойдем в ЦУМ.

В ЦУМе была закрытая столовая для тамошних сотрудников, где кормили сытно и недорого. Время от времени мы наведывались туда. А сейчас и в животе бурчало — с утра не поел нормально. Бутерброд с любительской колбасой — это для моего могучего организма маловато. Да и разговорчик у нас был не для кабинета. Мы ступали на скользкую дорожку, и лишние уши нам ни к чему.

— Ты Белякову про те провалившиеся неизвестно куда ящики с оружием не сказал? — поинтересовался я, когда мы вышли из подъезда министерства.

— Нет, конечно, — ответил Добрынин. — Ты же у нас за доклады начальству в ответе.

— И не говори пока. Шум нам сейчас не нужен. А он будет. Сами разберемся.

— Да не дурак. Понимаю, — радостно хохотнул вечный оптимист Добрынин.

Вот так и создаются тайные союзы — всего лишь появляются секреты от остальных, а потом рисуются и свои цели. Впрочем, цель у нас общая — вывести врага на чистую воду. Вопрос лишь в том, где этот враг затаился и кого им считать.

После обеда Добрынин отправился к себе — разгребать бумаги, поступившие на наши запросы, и писать рапорт. Лицо его заранее было кислым — как и все люди действия, бумажную волокиту он на дух не переносил.

А я поехал в первый спецотдел МВД. Старичок-дактилоскопист позвонил вчера вечером и попросил заскочить. Чем-то собирался меня порадовать.

Дактилоскописта я застал на его рабочем месте, между шкафов до потолка, за столом, заваленным дактокартами. Он корпел над одной из карточек, разглядывая ее в сильную лупу, и делал отметки — кропотливейшая работа, нужно улавливать малейшие сходства, и когда их число достигает определенного порога, следует категорический вывод — точное совпадение. Рисунки на пальцах не повторяются никогда и ни у кого — это аксиома, из которой вышла вся наука о папиллярных узорах.

Эксперт напевал что-то себе под нос.

— Матфей Архипович. День добрый, — вежливо произнес я.

Он оторвался от работы и посмотрел на меня — сначала непонимающе, трудно сразу переключаться, когда погружен в работу. Потом — узнавание. А потом смущение какое-то вперемешку с испугом. Сердце мое екнуло — ох, неспроста это.

— Вот прибыл, как обещал, — миролюбиво произнес я. — Как наши дела продвигаются по установлению личности фигуранта? Что прояснилось?

— Нет. И не прояснится! — то ли с вызовом, то ли с отчаяньем воскликнул эксперт — разговор его явно тяготил.

— Почему? — не понял я.

— Информация закрыта. Работа прекращена. Материалы изъяты.

— Кем закрыта? — изумился я. — Кто изъял?

— Ну вам лучше знать…