Странно все это было. Бравурная песня неслась по гулким проходам и переходам оружейного склада, как тот самый вольный ветер, но сейчас запертый в какой-то каменоломне.

— Угнетает тишина и пустота вокруг, — поняв мои чувства, с улыбкой произнес начальник оружейного склада — кряжистый седой мужчина в потертой кожаной куртке времен ВЧК. — Я тут все больше один кукую. Я и оружие. А это действует на нервы.

— Смерть и пустота, — хмыкнул я.

— Вот вижу в вас поэта, — еще шире улыбнулся завскладом. Он был забавный, этот затворник, запертый среди груд оружия. В таких местах часто водятся романтики и философы.

— «А вы ноктюрн сыграть моги бы на флейте водосточных труб», — озвучил я цитату из Маяковского, въевшуюся в память с юности, еще когда мы в буржуазной Польше на тайных комсомольских сходках читали газеты из СССР — она вообще на все случаи жизни, потому как никто не может понять, к чему это, и легко сойти за умного.

— О как! — с уважением протянул завскладом.

— Нет, поэзия — это не ко мне. — Я вспомнил Профессора — вот тот был истинный поэт, вовремя завязавший с этим делом, как скатившийся на дно алкоголик, начавший новую жизнь без капли водки.

— У нас больше грубая проза, — поддакнул с усмешкой Добрынин.

— Ну что, пойдем искать ваши машинки. — Завскладом поднялся из-за стола.

— Найдем? — спросил я.

— А как же. Здесь никогда и ничего не пропадает. Все только накапливается.

Мы прошли между оружейными шкафами, стойлами. Чего тут только не было! Автоматы. Винтовки. Ящики с патронами. Даже батальонный миномет стоял сиротливо, с досадой осознав, что в ближайшее время ему пострелять не придется — времена его прошли. Оружие было и наше, родное, включая экспериментальное, и в больших количествах трофейное. Притом трофеи не только времен Великой Отечественной войны. Думаю, вон та американская винтовка М-1 — привет из Кореи.

Мы подошли к очередной металлической двери. Завскладом повозился, отпирая замки и набирая сейфовый код.

— Вот она, сокровищница фараонов, — хмыкнул он. — Спецоружие. И наше. И изъятое у супостатов.

Помещение было узкое и длинное. Те же стеллажи и шкафы. Но больше это походило на музей. С экскурсиями бы сюда народ водить — отбоя не было бы от желающих. Особенно от представителей западных разведок.

Да, здесь было чем порадовать глаз. Стреляющие ручки и портсигары. Ботинок с выдвигающимся лезвием. Отравленные стрелки. Полный набор различных приспособлений для тихого умерщвления ближнего и дальнего. А также всякие способы фиксации и передачи информации — микроскопические фотоаппараты и пленки, замаскированные под бытовые приборы рации, прикинувшиеся камнями и поленьями тайники.

Значительная часть экспонатов — новые. Их отняли у забрасываемых нашими бывшими союзниками диверсантов и шпионов — обычно из числа военных преступников, бандеровцев, полицаев. Еще когда я на Украине служил — что ни ночь, то парашютисты спускаются с небес. В Прибалтике — что ни неделя, то заброска на скоростном катере. Лезут упорные лазутчики и через контрольно-следовую полосу, маскируясь под диких животных. Вон на полке деревянные копыта лежат — но с ними кому-то не повезло, не сошел за кабана.

Холодная война, черти ее дери. Вся наша жизнь — бесконечная война. Горячая, холодная. Вялотекущая и активная. А тут еще замаячила в перспективе ядерная.

— А вот и искомое. — Завскладом показал на стоящий на нижнем стеллаже деревянный ящик, выкрашенный в зеленый цвет, со свастикой и имперским орлом, а также с надписями на немецком языке.

Он с трудом вытащил его и поставил на каменный пол. Открыл. Внутри в ряд лежали пистолеты в комплекте со специальными глушителями, похожими на куски водопроводной трубы.

— Все на месте, — с удовлетворением произнес завскладом. — Все с описями и накладными бьется.

Я взял пистолет, подержал в руке. Прищелкнул к нему глушитель. И оценил:

— Хорошая машинка.

— Ну не без достоинств, однако и недостатков немало. — Видно было, что завскладом сел на любимого конька и сейчас будет небольшая лекция. — Не мне вам рассказывать, какую большую ставку делали фашисты на диверсионную войну. И средств на нее не жалели, в том числе и на разработку спецоружия. Бесшумное оружие зарекомендовало себя хорошо не только в гангстерских войнах в североамериканских штатах, но и в Европе. Немцы еще до начала Второй мировой войны стали активно делать комплекты с глушителями на базе парабеллума и вальтера. Потом подмяли под себя заводы Европы. После аннексии Чехословакии для этих целей был приспособлен CZ-27, у бельгийцев взяли браунинг. Но в этом оружии были явные недостатки. И длинный ствол с глушителем, из-за чего скрытое ношение затруднительно. И все же слышный хлопок во время выстрела. И лязг затвора… Говорят, немцы изумились, когда в начале войны им досталось в качестве трофея советское бесшумное оружие. Обычный наган с нашим глушителем «Брамит» был куда более скрытен. Не было прорыва газа, лязганья затвора.

— Это мы знаем, — с удовлетворением кивнул Добрынин. — Этим мы пользовались.

— Ну вот видите… До конца войны немцы возились с совершенствованием бесшумного оружия. Эти вальтеры — последняя партия. Удалось сделать пистолет более компактным и менее шумным. Только повоевать с ним фрицы не успели. Война кончилась, и с ревизией пришли мы.

— Как бы попользоваться таким? — полюбопытствовал я. — Ведь не дадите. Практически музейный экспонат.

— Да пишите начальнику ХОЗУ — оперативная необходимость. И пользуйтесь. Патронов к ним достаточно.

— Никто не пользовался? — поинтересовался Добрынин.

— Вопрос нескромный, — покачал головой завскладом.

Естественно — режим секретности. И вопросы могут возникнуть к вопрошающим.

— Но все же отвечу, — махнул рукой завскладом. — Никто. Наверное, потребность не возникала. Сейчас вообще стреляют мало. Сейчас все больше чернилами воюют.

— Это называется возвращение к мирной жизни, — отметил я.

— Так чернила порой пострашнее пороха взрываются.

— Ну да, ну да. — Я нагнулся и положил пистолет обратно в ящик…

Мы вышли со склада. И я вдохнул полной грудью морозный воздух — на этот раз с удовольствием. Прав завскладом — тягостное ощущение от изобилия орудий убийства. Я очень люблю оружие, но постоянное соседство с его грозными массами что-то сдвигает в сознании.

— Все на месте, — подвел я итог. — Все в наличии.

— Все да не все, — прищурился Добрынин.

— Поясни. — Я вытащил ключи и начал открывать замок на дверце «Победы».

— Ящик этот с орлами. Знакомая маркировка… Знаешь, немецкий склад с этими игрушками накрыли уже в конце мая сорок пятого наши осназовцы. Я разговаривал с одним моим товарищем по оружию вчера. Выспрашивал про это дельце — прошло оно без сучка и задоринки. Немцы, узнав о капитуляции, дисциплинированно передали склад своим бывшим врагам, даже по описи все сверили. Порядок у них в крови. Так вот, нашей группе тогда три ящика передали под подпись. И они все улетели в Москву, в НКГБ.

— Получается, два ящика растворились по дороге в мировом эфире?

— Все может быть. Все может, — закивал Добрынин.

В моей голове зазвенел тревожно колокольчик. И стали закрадываться нехорошие подозрения… Я еще не знал, что вскоре позвякивание этого колокольчика превратится в настоящий колокольный звон…