Они открыли стрельбу сразу, без разговоров. Первым от выстрела обреза пал инкассатор, так и не успевший схватиться за свой служебный наган. Потом пуля из револьвера настигла бухгалтера артели «Пролетарский рыболов».

Шофер «форда» выскочил из машины и упал на колени. К нему неспешно подошел Батька Агафон.

Предводитель банды имел вид незаурядный. Косая сажень в плечах, в чекистской кожанке — осталась с тех пор, когда он и правда был чекистом. Лицо не лишено благородных черт. Гладко выбритый, с бьющим на несколько метров запахом одеколона. И взор такой прищуренный, внимательный и совершенно безжалостный. От этого взора у людей ноги подкашивались — ведь от него до стрельбы порой промежуток был совсем крошечный.

— Что, жить хочешь? — улыбнулся Батька.

— Хочу! — закивал шофер.

— Ну тогда живи. И запомни. Анархия — это жизнь. А ваш большевизм — это смерть!

Да, старый анархист любил выдать сентенции перед народом. Но после этого обязательно обирал всех до ниточки. Вот и сейчас забрал увесистый кожаный баул с деньгами — выручка артели за последнее время.

Артельщики, стоявшие в стороне от конторского домика, в отчаянье не могли ничего сделать.

— Что ж ты последние деньги забираешь, ирод! — не выдержал и заорал сухонький дедок.

— Скоро денег в мире не будет! — объявил атаман.

— Так зачем они тебе?

— На победу мировой анархии.

Был уже конец двадцатых годов, и эти старые сказки про то, что анархия — мать порядка, давно потускнели. Батька Агафон же по инерции действовал так, как привык еще до революции — прикрывал глобальными мировыми идеями откровенный грабеж.

На деле разношерстная банда его состояла не только из бывших анархистов. В ней прекрасно чувствовали себя монархисты, уголовники, белые офицеры. В стаю сбились они на почве ненависти к советской власти и одновременно тяги к советской собственности.

Банда прославилась налетами на инкассаторов, финансовые учреждения и магазины. Умело рассредоточившись по окрестностям, имея своих людей везде, она действовала с начала двадцатых годов, то теряя людей и развеиваясь, то собираясь вновь.

И вот очередной налет — на рыболовецкую артель.

— Супостаты вы! — не успокаивался дедок. — Народ тираните!

— Мы? Мы за счастье народное, только ты, лапоть, этого не понимаешь, — насмешливо произнес Батька, останавливаясь напротив дедка.

— Да чего тут не понять? Сбежать не успеешь! Скоро вас ГПУ всех к стенке поставит! И тогда сам все поймешь.

Батька задумчиво посмотрел на дедка. Тот угодил в больную точку. Действительно, в банде царили настроения — еще пару дел хороших, перевести награбленное в золото и раствориться в стране, а лучше уйти за рубеж. Ведь долго эта безнаказанность продолжаться не может, гайки в последнее время заворачивали все туже. И эта ситуация удручала главного бандита.

Он поморщился, пожал плечами:

— А те, кто нас не понимает, нам не любы. И даже вредны! Как кукурузная тля.

Взял дедка за отворот рубахи. Притянул к себе. Посмотрел в глаза. И выстрелил в упор из нагана в живот…

Сколько эта сволочь народу перебила в окрестностях Древоградска! Милиционеры, крестьяне, советские служащие, партработники.

Начитался я про подвиги этой банды, да так, что ночью сон потерял. Хоть я натура и не слишком впечатлительная, но тут всколыхнулась память. Вспоминались бандеровцы, с которыми я бился, прибалтийские бандиты, наши, доморощенные кровопийцы. И что бандеровской выродок Живоглот, что анархист Батька Агафон — у всех основа одна: животная жестокость, неутолимая алчность и патологическое тщеславное стремление крушить чужие судьбы, решать, кому жить, а кому умереть.

Вчера секретарша по секретному производству принесла мне фельдъегерскую почту. Это оказался не конверт и не пакет, а целая коробка, опечатанная всеми печатями и украшенная отметками «Совершенно секретно».

Сколько лет прошло, а секретность, притом совершенная, никуда не делась. Оно и правильно. Нечего народу знать об оперативной кухне, методах нашей работы и приемчиках. И уж совсем незачем знать то, что может навести на личности агентов, пусть и сто лет пройдет.

Итак, материалы по агентурному делу, заведенному для оперативного сопровождения уголовного расследования о серии террористических актов, совершенных в городе Древоградске в 1929 году. В том числе по поджогу типографии и гибели ответственного партийного работника Полесского. Полдня изучал их. И доизучался до почти что бессонной ночи — заснул только под самое утро и ненадолго.

Ладно, на том свете отоспимся. Сейчас же на работу пора. Только прервать ударом ладони елозящую пилой по нервам трель будильника и полежать еще хотя бы пять минут.

Зябко как-то с утра. Тяжело. Тесно. Душу будто зажали в тиски и не пускали в полет.

В начале января столбик градусника резко пошел вниз. Снег уже не валил, зато сковал землю трескучий мороз, от которого, казалось, превратишься в ледышку. И страшно не хотелось выходить из дома. Вообще крепло ощущение, что все, что вокруг происходит, — это скольжение по стылому льду куда-то не туда. Что-то плотное, сумрачное и холодное было рядом.

Все по боку! Поесть. Умыться. Зарядка с двухпудовыми гирями — уже дыхание сбоит, но это не от старости, а от вечных переживаний. И на работу — чистый, выбритый, выглаженный, целеустремленный, как образцовая торпеда на примерном торпедном катере — победителе соцсоревнования по точной стрельбе.

После утренней летучки я вернулся к материалам из Древоградска. Итак, банда Батьки Агафона. После поджога типографии «Красный пропагандист» за нее взялись всерьез. Прислали сводный отряд войск ОГПУ. Но потребовалось еще три месяца, чтобы закрыть этот вопрос.

Городишко таких зверств еще не знал, даже в Гражданскую войну. Уровень насилия и наглость преступников были беспрецедентны. Они не жалели крови и ничего не стеснялись, не боялись. Москва даже прислала специалистов для помощи в расследовании. На видном месте в материалах было указание за подписью Первого заместителя председателя ОГПУ Ягоды.

Списки пострадавших. Свидетелей. Перечень работников Древоградской типографии «Красный пропагандист».

Наткнулся на знакомую фамилию. Калюжный Прокопий Павлович. Ну да, тот самый типографский дедушка журналиста, собравший коллекцию книг, среди которой затесалась одна бомба замедленного действия — «Союз Спасения 16».

По показаниям, ни одного экземпляра книги не осталось. Но к дедушкиным ручкам все же, получается, книжка прилипла. Бросил он ее дома в кипу других книг и забыл. А тут внучок подрос, образованный и энергичный. Вытащил раритет на всеобщее обозрение и решил на нем заработать чуток авторитета.

Вроде бы мелочь, какой-то там «возвращенный раритет», а как бы не совсем мелочь — это как подать. Если красиво расписать, то читатели заинтересуются, будут массовые хвалебные письма в издательство писать. И по окончании университета место в той же «Комсомольской правде» автору обеспечено. Значит, не придется ехать по распределению в дальний сельский район, вкалывать как проклятому в районной газете, мотаясь по отдаленным селам в распутицу и освещая борьбу за урожай.

Страница за страницей листал я материалы агентурного дела. Про книгу там было вскользь. Погорела еще куча продукции, в основном агитационного характера, на что и делался в расследовании упор — мол, преступники, помимо того что сеяли разрушения и страх среди трудящихся, всячески препятствовали донесению до масс информации о целях социалистического строительства и о достижениях советской власти.

Материалов оказалось много. Они были подшиты в толстые плотные тома в коричневых корочках с надписью «Дело №». В конечном итоге дело было закрыто, поскольку прекращено производство и по самому уголовному делу по терактам, которое сопровождали.

Какие основания для прекращения? Так простые — за смертью лиц, причастных к совершению преступлений.

Банда была уничтожена полностью, до последнего человека. Бандиты оказывали, как правило, ожесточенное сопротивление и в плен не сдавались. Главарь, когда его зажали в хате в селе, демонстративно застрелился сам, перед этим пристрелив свою любовницу и запалив свои трофеи — чтобы большевикам не достались. Так что по итогам некого было спросить — их ли рук дело поджог и взрыв и зачем им это понадобилось. Ну на нет и суда нет. И так понятно, что они виноваты. А зачем сотворили такое? Так из контрреволюционного принципа своего поганого — уничтожать все советское и пролетарское.

На первый взгляд все было логично. И все же при изучении дела возникали один за другим вопросы без ответа. В постановлении о прекращении уголовного дела так и не было представлено внятных доказательств, что это сотворила банда Батьки Агафона. И мотив так и оставался непонятным. Зачем было взрывать дом Полесского? Правда, была выдвинута версия, что это месть анархистских элементов своему бывшему соратнику. Но не думаю. Там такие анархисты, которые анархию воспринимали сугубо практически — грабь, гуляй и отдыхай, анархия мать порядка. И им вряд ли было дело до отколовшихся еще до революции соратников, пусть даже они и самого Кропоткина знали.

В самый разгар увлекательного чтения появился Добрынин. Вид у него был возбужденно-возвышенный. Я было понадеялся, что он мне выложит долгожданное: «Дело сдвинулось. Я тут кое-какую информацию получил».

Но услышал нечто другое, от чего возникло желание материться и оскорблять.

— Представь, Вань. Я достал билет в МХАТ на премьеру «Дачников». Орлов поставил, прекрасный режиссер. Наш культотдел распотрошил.

И весь сияет как начищенный пятак.

Добрынин заправский театрал. Скажу больше — фанатик этого вида искусства. Все время только и нудит, на каком великом спектакле он был, а на каком еще более великом скоро побывает. Понятно, что это отдушина, которая нужна каждому из нас, — расслабиться и перевести дыхание от той неподъемной тяжести, которую мы несем на своих плечах. Но трындеть об актерах и режиссерах, когда вокруг пули свистят, расследование в тупике и непонятно, что делать, — это перебор.

— Какой театр, Сашенька! У нас тут свой театр! Даже целое кино! Вон, — я положил ладонь на том дела.

Ввел наскоро в курс. Озвучил свои сомнения.

Прочитав внимательно несколько документов, Добрынин спросил:

— А как дом Полесского рванули?

— По версии следователя — пришли подельники Батьки Агафона и рванули.

Добрынин скептически поглядел на фотографии с осмотра места происшествия. И как старый опытный подрывник выдал:

— Это минимум ящик взрывчатки притащить надо было. А то и больше. Смотри, как бревна разлетелись.

— То есть?

— То есть дом, скорее всего, был заминирован заранее. Представь, бандиты тащат ящик со взрывчаткой. Чтобы взорвать домишко. Зачем?

— Сожгли же типографию.

— Ой, канистра керосина — и достаточно. А тут…

— И что?

— Может, Полесский сам его заминировал?

— Зачем?

— Ну были резоны, наверное… И еще вопрос интересный. А тебя не удивляет, что никого из шайки Батьки Агафона не взяли живым?

— Бывает, — отмахнулся я. — Таких кровопийц часто в плен не берут. Наши на их художества насмотрелись и приговорили. Такая справедливая кара без отлагательств.

— Или приказ был — живыми не брать никого.

— Чтобы концы в воду? И было на кого свалить поджог типографии?

— Не допускаешь такого?

— Все может быть, — подумав, сказал я. — А ты говоришь — театр…