Новость, конечно, была сногсшибательная. И, вжав педаль газа и проскочив на желтый, я все думал о том, что же сейчас услышу от Белякова. Вряд ли мне это понравится. Но начальнику я доложить должен сегодня.

Всего-то семь часов вечера. Беляков еще в своем кабинете. Пьет чай. Читает любимую газету «Правда», искренне возмущаясь происками капиталистов. Обычно в это время он благодушен и ленив. Знает, что сидеть на работе еще до поздней ночи, никуда от этого не денешься. Зато тишина и спокойствие.

По традиции все руководство министерств и ведомств таится в кабинетах до самого поздна — подстраиваются под Вождя, который ночью обычно собирает ближний круг и решает важные задачи, и какого-нибудь министра могут дернуть в любой момент, а тот дергает своих подчиненных. Да и мероприятия — задержания и обыски — органы госбезопасности еще со времен ВЧК чаще проводят по ночам. Так что мы птицы больше ночные, как филин, у которого большие глаза, и он все время настороже.

Как начальник говорил — докладывать незамедлительно. Вот сейчас мы ему этим докладом и ужин подпортим, и ночной сон…

Так все и получилось. Ознакомившись с плодами моих трудов, начальник даже слегка изменился лицом. Помолчал. А потом выругался — длинно, эмоционально и витиевато. Устало вытер пот со лба.

— Куда мы влезли, Ваня? — с каким-то не свойственным ему надрывом произнес он, уставившись на сгущающуюся за окном темень. — Опять этот Златковский! Опять этот чертов ЕАК!

Залесский был не первым членом Еврейского антифашистского комитета, который плохо кончил. Но основные разбирательства, связанные с деятельностью самого комитета, прошли не так давно. Это было самое громкое политическое дело прошлого года.

Бог миловал, и заниматься нашему отделу этим не приходилось даже косвенно, но в общих чертах я ситуацию представлял.

Началось все еще в двадцатых годах, когда всесильные Троцкий, Каменев, Бухарин, в общем, все, кого потом закономерно вычистили за правые и левые уклоны, наобещали американским банкирам создать еврейскую автономию в Крыму. Даже название придумали «Крымская Калифорния», куда входили еще побережье Черного моря до Абхазии, Одесса, Херсон и прочие теплые края. Сталин от всего этого ушел, понимая, чем это грозит. Но тема возникала вновь и вновь. В разгар войны президент США Рузвельт даже ставил помощь СССР в зависимость от создания «Русской Калифорнии».

Во время войны ЕАК вел активную пропаганду по всему миру за воюющий СССР и собирал деньги в его поддержку. Дальше его лидеры решили, что пришла пора потребовать за это плату. Собрались с духом и накатали Сталину длинную петицию. Там было что-то вроде «просим создать автономию, учитывая огромный вклад еврейского народа в победу над нацизмом».

Как мне рассказывали знающие товарищи, Сталин был не на шутку взбешен. К требованиям по Крыму он давно привык, а вот слова о решающем вкладе еврейского народа в победу над Гитлером просто вывели его из себя. Он дал указание кардинально разобраться с ЕАК.

А дальше? Тут уж можно только предположения строить, поскольку все, кто могут чего-то знать, на эту тему вообще не говорят. Но факт остается фактом. Задолго до гибели Златковского, в начале 1948 года, при странных обстоятельствах, якобы в автокатастрофе, в Минске погиб известный режиссер, руководитель Московского государственного еврейского театра, председатель ЕАК Соломон Михоэлс. После этого посол Израиля в СССР Голда Мэйер умудрилась организовать в Москве незаконный митинг и массовое шествие за эту самую автономию, где-то на пятьдесят тысяч человек. А в ноябре того же года ЕАК запретили.

После всех расследований по делу ЕАК убыла в места не столь отдаленные, а то и встала к стенке масса известного народа. Среди них были врачи, писатели, артисты, академик. Получила пять лет ссылки даже Полина Жемчужина — жена бывшего министра иностранных дел, а ныне члена Президиума бюро Совмина Молотова — кстати, ближайшего соратника Сталина.

В этой истории никого не жалко. Заигрываются люди, не могут умерить аппетиты — в природе нашей такое. И потом не поймут, как же им так больно прилетело, когда все так хорошо начиналось.

Держались мы подальше от этих дел, держались, да не удержались. Получается, наши террористы с бесшумными пистолетами каким-то боком относятся к кровавой карусели вокруг ЕАК? Протягивается такая цепочка между двумя делами, что не только не радует, но и сильно удручает. Вон на Белякове лица нет.

Лезть в высоты большой политики не хотелось вообще. Я заточен на борьбу с террористами, бандитами и шпионами. Высшие слои атмосферы хороши для тех, кто с детства приучен там витать. Остальным часто воздуха не хватает, да так, что можно задохнуться насмерть. И тут этот чертов отпечаток пальца. И ведь никуда не денешься — тянуть эту ниточку придется. Тем более других у нас нет.

— Златковский, — покачал головой начальник. — Даже с того света покоя нам не даешь, сволочь!

— Вы что-то знаете по его делу, чего я не знаю? — прищурился я.

— Знаю, что тебе это знать незачем, — начальник хлопнул ладонью по столу, подводя черту — разговор на эту тему закончен. — И вот еще что, Шипов. Будь поосторожнее. Мы только что ступили на минное поле…