Семен Листратов был поэтом. Гениальным поэтом. Во всяком случае до двадцати пяти лет считал себя именно таковым. На двадцать шестой понял, что как поэт он ноль без палочки и даже запятой, отныне наполеоновские амбиции чужды его холодному разуму, а потому пришла пора податься в литературоведы. Не можешь гениально написать — разбери гениально то, что хотел сказать писатель, даже если тот сам по тупому недомыслию об этом не догадывается. Литературоведу всегда виднее.

По молодости он тесно пообщался с Маяковским, Есениным, Хлебниковым, всякими субъектами помельче и покрикливее. С футуристами, имажинистами, пролеткультовцами, лефовцами, «Кузней», РАППовцами, всякими осколками Серебряного века. С кем только ни связывался, демонстрируя голосисто свое Вселенское «я». Докричался. Посидел в ОГПУ по очередному делу поэтов-антисоветчиков. Покаялся перед партией и органами. Вышел на свободу. И начал упорно выстраивать академическую карьеру.

Лучше него специалистов по русской поэзии Серебряного века и советской двадцатых годов в мире не было. Да и вообще о советской литературе он знал все, обладал феноменальной памятью, мог без запинки часами цитировать оды известных, малоизвестных и вообще неизвестных поэтов. Так что лучше источника информации мне не найти.

Листратов встал мне навстречу, и хаотично заваленный рукописями тесный кабинет с высоким потолком стал еще теснее — хозяин заполнил его почти полностью, оставив лишь узкую лазейку для гостя.

— Мой спаситель, — с дежурной прибауткой он пожал мне руку, похлопал по плечам, будто проверяя на прочность. Ладонь у него была широкая и увесистая, почти как у меня.

По телосложению и внешнему виду передо мной был седоватый биндюжник, а литературоведом его мог бы признать очень уж изощренный ум. Да еще нравом был свиреп, хотя и отходчив. В связи с этим время от времени участвовал в баталиях в Центральном доме литераторов, где служители муз, заправившись горячительными напитками, по привычке принимались выяснять, кто по-настоящему гениален, а кому поздравления в стенгазету не доверишь. И постоянно это заканчивалось тасканием за галстуки и волосы, а то и банальным мордобоем. И тут Листратов демонстрировал свою удаль, грудью вставая за товарищей по цеху. За что не раз одаривал своим присутствием местное отделение милиции, где громовым голосом выдавал на гора дежурной смене стихи Блока, Маяковского, а также почти что запрещенную, но из оборота не изъятую Цветаеву. Пару раз мне пришлось его оттуда вызволять. Зрелище было эпическое — вся смена слушала его с оторопью и изумлением.

Сейчас у него вид был болезненный — видимо, вчерашний вечер провел в том же ЦДЛ все на той же на Поварской, где вино лилось рекой.

— Ну, товарищ чекист, — буркнул он, поглядев на меня. — Что, потянуло к прекрасному твою зачерствелую душу?

— Потянуло, — усмехнулся я. — Дело к весне идет. Культурное обострение. Везде стихи Хлебникова мерещатся. Но реально вокруг одна лишь публицистика.

— Знаем мы ваши обострения. Все контрреволюцию ищете в нашей среде?

— А что, неужели зря стараемся? Нет ее?

— Конечно, зря. Только время тратите. А все проще. Ткни в любую творческую личность — вот тебе и контрреволюция. Человек пишущий внушаем, наивен, инфантилен, живет эмоциями и идет у всех на поводу, при этом ненавидит любую власть, считая, что достоин полной свободы во всем, хоть в том, чтобы ходить на голове. А потому воспринимать всерьез то, что говорят писатели на своих междусобойчиках, смешно. Это уже и на самом верху поняли.

— Ну да, трепите языком, что ни попадя. Других за такое ссылают за Можай. А вам прощают любое непечатное слово. Главное, чтобы печатное было идейно выверено и работало на благо страны.

— Вот именно! А то давно Союз писателей на Колыму переехал бы в полном составе. Интеллигенция, — неожиданно досадливо процедил он.

— А ты кто, мой дорогой профессор?

— Как говорил мой знакомый Лева Гумилев, сын великих поэтов и сам знатный мыслитель, сгоряча вами обиженный: «Ну какой же я интеллигент. У меня профессия есть».

— Вот твоя профессия нам и нужна.

— Все загадочнее. Не ходи кругами, товарищ майор.

— Самуил Полесский. Не был знаком с таким?

— Не был. Но весьма и весьма наслышан. — Листратов задумался лишь на миг. Поморщился. И выдал с четкостью арифмометра, выдающего итог арифметических вычислений: — Самуил Сафонович Полесский. Родился, кажется, в 1885 году в Финляндии. Автор полусотни эссе и парочки то ли литературных, то ли философских книг. Личность странная — и это мягко сказано! Активное участие в революционном движении. Погиб в 1929 году в заштатном городишке Поволжья.

Приятно, когда у тебя под рукой живая библиотека. И страницы листать не надо — задай вопрос и получишь полный ответ.

— Чем прославился? — поинтересовался я.

Листратов прокашлялся, поднялся со стула и стал мерить шагами комнату, рискуя наткнуться на стол и стулья, читая хорошо поставленным языком лекцию.

— Из мещанской семьи. Учеба на медицинском факультете в Санкт-Петербурге, потом на философском. В студенческие годы его закрутила предреволюционная карусель, когда все бурлило, кипело и не было места, где можно спрятаться от исторического процесса.

Он все же врезался со всего размаха в свой стол, удивленно посмотрел на него, будто видит в первый раз, а потом, как ни в чем не бывало, снова заметался по кабинету:

— Прославился серией статей про русское масонство, которое чихвостил самыми грязными словами. Был участником одной из масонских лож, после чего преисполнился к этому тайному движению горячим негодованием.

— Эка его штормило.

— Еще как. За революционную деятельность загремел в ссылку. Потом заграница, где прошелся по всем революционным кругам в изгнании и перезнакомился со всеми патриархами социал-демократического движения. Знал лично Кропоткина. Встречался с Лениным. Опять Россия. Февральская и Октябрьская революции. Гражданская война, в которой дослужился до комиссара дивизии. Побывал в рядах и анархистов, и эсеров. Везде отличался экспрессивностью и экзотичностью, склонностью всегда плевать против ветра, куда бы этот ветер ни дул.

Профессор еще много чего рассказал в своей спонтанной лекции. О том, что Полесский периодически выдавал статьи о «коммунистической мистике», где утверждал, что коммунизм — движение мистическое и двигать его должны мистики. Издал книженцию, где в фантастической форме рисовал будущее человечества наподобие иерархии муравьев — где каждый должен занимать назначенное место, пользоваться назначенными благами и не мечтать о большем. Только так рождается единая божественная коммунистическая сущность — из порядка и иерархии, а не из хаоса и спонтанных стремлений. За эту дурь его пару лет полоскали в партийной печати.

На некоторое время приткнулся у своего старого знакомого Богданова, тоже достаточно странной и где-то выдающейся личности, философа, публициста, автора идей тектологии, пролеткульта с лозунгами «Долой Пушкина», а заодно фантастического романа «Красная звезда». Кстати, роман я читал в свое время с интересом, изумлением и недоумением. Там на Марсе построили коммунизм, в результате планета расцвела, была перенаселена, жить стало негде, вот марсиане и организовали экспедицию на Землю, чтобы в перспективе уничтожить всех землян и плодиться уже на нашей очищенной от аборигенов планете.

У Богданова Полесский пригрелся заместителем в только что созданном Институте крови. Там они вместе бились над созданием нового человека и проверяли какие-то дикие идеи — что с переливанием молодой крови происходит омоложение и меняется личность.

Из Москвы Полесский уехал в 1928 году, когда его руководитель и соратник Богданов погиб, проводя на себе опыты по переливанию крови. Связан отъезд с этим несчастьем? Да кто знает.

Полесский оказался в Поволжье, в городе Древоградске, где отвечал за агитацию, пропаганду, издательскую деятельность в только что переформатированной под новое территориальное деление страны областной организации ВКП (Б). Там и погиб.

— Как погиб? — поинтересовался я.

— Да странное дело было, — подумав, вытащил из глубин сознания профессор очередную информацию. — За одну ночь сгорела типография. Были убиты несколько типографских рабочих и сотрудник издательства. А в итоге в доме, где он жил, прогремел страшный взрыв. Там вроде нашли несколько обугленных тел. Одно из них опознали как Полесского.

— Сурово… А что можешь сказать по поводу его книги «Союз Спасения 16»?

— Ничего. И никто не сможет. Она сгорела в этом пожаре. Ни одного экземпляра не осталось. Ни странички рукописи. Мысли, идеи, открытия — все слизано огнем. Так бывает. Рукописи, папирусы — они горели всегда и безвозвратно. Еще одна рукопись ушла в ничто, — трагические нотки зазвучали в голосе профессора.

— Потерянные сокровища мыслей и идей. Печально, — сделал я скорбную физиономию.

— Не очень-то и печально! — воскликнул неожиданно оптимистично профессор. — Человечеству не нужен переизбыток умных мыслей. Иногда так получается, что они тянут не к небесам, а ко дну. Если что-то исчезло, значит, не очень и нужно было.

— И тебя заразила мистика?

— Ни в коей мере. Но… — Он помолчал, потом продолжил, усевшись за свой стол: — Знаешь, таких, как Полесский, порой становится слишком много. Они только вносят сумятицу, хотя и твердят о порядке. Так что, может, все к лучшему.

— К лучшему — что его убили?

— Что ушел вовремя и он. И его книга со странными идеями. А то, что они странные, — я уверен. И, наверное, вредоносные.

— Но, кажется, «Союз Спасения 16» все же уцелела, — невинно произнес я, ожидая определенный результат. И он не заставил себя долго ждать.

Лицо профессора сразу стало сосредоточенным и хищным.

— Она у тебя? — спросил он дрогнувшим голосом, и аж глаза алчно загорелись. В нем моментально проснулся азарт ученого и охотника.

— Нет. Но хотелось бы…

— Да с чего ты взял, что она где-то есть?

— Некто Калюжный написал в газете «Комсомольская правда», что готов представить общественности утерянную книгу известного деятеля революционного движения Полесского «Союз Спасения 16».

— Как я это пропустил! — воскликнул обиженно профессор. — Говорит же нам парторг — читайте газеты, читайте газеты. Выходит, правильно говорит!

— Выходит, правильно.

— А у тебя нет адреса этого журналиста? Хотелось бы переговорить с ним. И подержать в руках книгу.

— Боюсь, это не получится.

— Почему? Я умею быть убедительным.

— Не настолько… Калюжный мертв.

— Мертв?

— Убит… Имеются опасения, что из-за этой самой книги…

Листратов откинулся на стуле, задумчиво глядя в потолок.

— Что там могло быть, из-за чего убивают людей? — спросил я.

— Что? — Листратов пожал плечами. — Полесского нередко заносило. И он любил выбалтывать всякие тайны. В том числе достаточно болезненные.

— Тайны?

— Некоторые тайны — это неизбежно кровь. И над ними часто не властно время. Что для настоящих тайн пара десятков лет?..