Жаркое и какое-то неуютное лето. Тесный, стискивающий, корявый и недружелюбный лес. Тревога, пронзающая все существо людей, которых занесла сюда нелегкая в неурочный час. И, как закономерное развитие всего плохого — автоматные очереди, пули, забарабанившие по деревянным бортам старенького трофейного автобуса.

Какого лешего агитбригаду, которая должна была агитировать народ за колхозы и нести свет просвещения в массы, послали в самые дремучие бандеровские места — непонятно. Была версия, что имел место сговор и людей кинули на заклание специально, по заданию бандитов. Но версия подтверждения не нашла — скорее всего, это была обычная начальственная дурость.

Сопровождение, состоявшее всего лишь из двух милиционеров, вооруженных ППШ, бандеровцы срезали сразу точным кинжальным огнем. Потом деловито добили, на радостях высадив в уже мертвые тела по половине магазина. А инструктора обкома ВКП(Б) по агитации, двоих представителей областного исполкома, а также лектора общества «Знание» решили приберечь на сладкое.

Шум поднялся до небес. Дошло до Москвы, которая выразила свое неудовольствие, а заодно надежду, что ситуация утрясется в ближайшее время.

Вроде такие наглые налеты уже остались в прошлом. Но это так казалось. Затаившееся бандеровское зверье периодически продолжало вылезать из ночных схронов и пить человеческую кровь.

Мне, в то время начальнику отдела республиканского МГБ, поставили задачу — найти агитаторов живыми или мертвыми. Банду уничтожить. На все про все три дня. Потом будут последствия по службе.

Нам сильно повезло. К этой банде у нас были прямые подходы. Моя агентурно-боевая группа под видом подразделения бандеровской «Безпеки» сблизилась с воротилами той самой банды, терроризировавшей весь район. Через нее мы должны были выйти на верхушку надрайонного провода ОУН. Комбинация была разработана и находилась в стадии реализации. Но пришлось менять планы на ходу, отказываться от амбициозных целей и нацеливаться на одно — освобождение пленников. Конечно, это не радовало. Руководящие фигуры ОУН нам были нужны до зарезу. Но выбирать не приходилось.

В общем, наша агентурно-боевая группа под моим предводительством прибыла к месту вовремя. Там все уже было подготовлено для торжественной казни клятых «москалей-угнетателей» и примкнувших к ним зрадников, то есть предателей, украинского народа. Но, к счастью, пленники были еще живы.

Я обнялся с главарем банды Живоглотом, дружески похлопав его по плечам. Он мне с довольной рожей сообщил, что я прибыл удачно — теперь имею счастье полюбоваться на показательную расправу. Показательную — это центральное слово. И максимально жестокую. А то селяне постепенно страх начинают терять.

Кличку Живоглот этот бандеровец получил в народе за свирепую жестокость, переходящую все границы. Бывало, со своими гарными хлопцами перепиливал живьем пленных красноармейцев двуручной пилой — забава эта среди украинских националистов пошла еще с Волынской резни.

Ему такая кличка понравилась, и теперь его без опаски именовало ею и близкое окружение, и хозяева, и даже донесения наверх он так подписывал.

— Живоглот, — за жбаном самогона обычно мечтательно произносил он. — Так меня называют. Уважают. И боятся. Страх — это главное. На страхе мы держимся!

Пригласил он нас полюбоваться на казнь. На его личное «Лобное место». Пообещал, что будет интересно и поучительно.

«Лобное место» располагалось в центре многолюдного села, рядом с католической кирхой и кирпичным зданием сельсовета. Живоглот ощущал себя здесь полноправным хозяином.

Созвали сельский сход — бандиты не церемонились и гнали на него прикладами всех, кто мог ходить, даже женщин и детей, приговаривая:

— Быстрей! На праздник идете! Врагов Свободной Украины казнить будем! Радуйтесь, крестьяне!

Часть селян, из пособников и сочувствующих бандеровцам, и правда радовались. Остальные, испуганные и затравленные, старались отводить глаза от колоды для рубки мяса, которая стояла в самом центре площади. Живоглоту страшно хотелось произвести должное впечатление на местных жителей, уже давно привыкших к банальным расстрелам и повешеньям.

Вывели первую жертву — грузного, здоровенного человека в некогда приличном костюме, превратившемся сейчас в грязные лохмотья. Приговоренный даже не дергался. Понимал, что обречен.

— Суд. Все по закону. Все по правде! Нет клятым ворогам на нашей земле! Смерть коммунистам, жидам и полякам! — зычно прокричал помощник Живоглота — тонкий и громкий голос звенел, как циркулярная пила, от такого невольно поежишься и передернешь плечами.

Приговоренного «клятого ворога» поставили на колени. Теперь рука его лежала на колоде, и ее прижимал дюжий бандит. Второй бандит стоял за спиной бедняги.

Живоглот подошел к своей жертве. Лицо расплылось в счастливой детской улыбке. Он занес топор для разделки мяса — массивный, тяжелый, с ржавыми пятнами крови. Сейчас лезвие вопьется в руку, отсекая ее. Четвертование — руки, ноги, голова. Такие забавы из Средних веков, наравне с разрыванием конями на части, нередко практиковались бандеровцами. Так сказать, возвращение к истокам.

Тут я и срезал Живоглота короткой очередью своего надежного немецкого автомата МП-38.

Мои бойцы тут же вплели пенье своих громогласных инструментов в зазвучавшую над площадью кантату смерти. Уж чему-чему, а учить воевать моих бойцов не нужно было. Они заранее выбрали позиции, распределили цели и ждали только отмашки.

— Всем оставаться на местах! МГБ! Соблюдайте спокойствие! — Когда бандиты закончились, я дал еще одну очередь в воздух — для острастки.

Селяне застыли как вкопанные. Только один решил под шумок исчезнуть, но его догнали и сбили с ног. Впоследствии выяснилось, что он был ярым пособником бандеровцев, а при допросе с готовностью сдал весь куст.

Я подошел к пленнику, так и стоявшему на коленях у колоды. Протянул руку, помогая подняться. Тот смотрел на меня очумелым взглядом.

— Спасли меня! — прохрипел он. — Передо мной долг жизни!

Прирожденный интеллигент — сразу же определил я. Таких за версту видать. Притом с завиральными идеями в голове. Похоже, это и был представитель общества «Знание», попавший как кур в ощип.

Я не ошибся. Это был профессор Листратов. Прислали его из самой Москвы на укрепление Львовского университета, заманив профессорским званием. А на месте его сразу записали внештатным лектором общества «Знание» — читать крестьянам лекции о русской литературе и пользе образования. Почему его? Да все просто — кинули заезжего, москвича, в жерло вулкана. Местные отлично знали, что, почем и где, и просто боялись разъезжать по области. А в москвиче была какая-то благодушная бесшабашность, он послушно лез в самые опасные места со словами: «Народ надо просвещать. Народ этого достоин».

Чуть позже, уже в спокойной обстановке, под чаек и бублики, мы с ним разговорились по душам.

— Знаешь, Иван Пантелеевич. Я, когда стоял на коленях под топором, нутром почуял — передо мной настоящий, непримиримый, прямо мистический злобный враг. И понял — чтобы мы были, их быть не должно.

Как и у всех интеллигентов, особенно из сферы высоких искусств, у Листратова голова раньше была забита всякой высокопарной мутью — слезинка ребенка, высокий гуманизм к врагам, всепрощение, милость к падшим. Все это хорошо ровно до того момента, пока не увидишь бандеровца с топором, окрашенным человеческой кровью. В такие моменты или ломаешься. Или понимаешь разом все и принимаешь мир, каким он есть, в рамках «черное-белое», «свои-чужие».

— Любая помощь. Любая! — горячо воскликнул Листратов еще тогда, на площади, протягивая мне руку.

И действительно помог в паре операций. Официально я его как помощника не оформлял — он сам был категорически против. Но я знал, что могу рассчитывать на него в любой момент и в любой ситуации.

С годами приличный оперативник обрастает связями, как еж иголками. Кому-то из людей ты должен. Кто-то должен тебе. А кто-то длинными бессонными ночами мечтает увидеть тебя подыхающим в корчах.

Вот и профессор — он был из тех, кто обязан мне. И кто нес эту ношу с гордостью…

Я прижал свою машину к обочине, выбрав место рядом с черным просторным ЗИСом на тихой Поварской улице, полной посольств, храмов музыки и науки. Через дорогу раскинулось историческое здание Института мировой литературы имени Горького — просторное, желтое, с колоннами, арочными нишами, горельефами с орлами, бывшая усадьба князя Гагарина.

На входе я продемонстрировал пожилому вахтеру милицейское удостоверение — документ прикрытия, который использовал при необходимости, чтобы не светить, кто я есть.

— К кому? — въедливо поинтересовался вахтер.

— К духу Пушкина, — хмыкнул я. — Кто ж такие вопросы милиции задает?

— Ходят тут с документами. А пойми, милиция они или не милиция, — забурчал дед. — Да проходи уж, толкучку не создавай!

Я поднялся на второй этаж по широкой мраморной лестнице — остаток былой роскоши. Нырнул в самый неприметный коридор и дошел до его конца. Здесь было абсолютно пусто, и даже в кабинетах не ощущалось биения жизни. Ну а как иначе — тут обитель алчущих высокого искусства. Служение ему не терпит суеты, зато нуждается в тишине.

Вот и искомое помещение. На двери табличка «Доктор филологических наук, профессор С. А. Листратов, заведующий сектором советской литературы».

Я постучался, толкнул дверь и зашел в так хорошо знакомый мне кабинет…