Вот и приблизился вплотную новый, 1953 год. Мишура, гирлянды, конфетти, подарки. Кремлевская елка, традиционный бал учащихся десятых классов в Колонном зале Дома Союзов, Дед Мороз со Снегурочкой, веселое настроение… И все мимо. Никакой радости я не чувствовал. Не было в моей душе новогоднего праздника. Зато было ощущение тяжести.

Осень, зима. Никогда не давили они на меня так тяжело, как сейчас. Они казались даже не бесконечными, а безысходно окончательными.

Уходящий год был тяжелый — и для меня, и для страны, у которой великие достижения в экономике и обороне сочетались с тревогой на политическом Олимпе. Снижения цен, новые заводы, Волго-Донской канал и высотка на Котельнической набережной, испытание термоядерной бомбы, начало работ по атомным подводным лодкам и первый полет ТУ-95 — ядерного дальнего бомбардировщика. Первое участие СССР в летних Олимпийских играх с феерическим результатом — мы легко заняли второе место. И лихорадка в верхах, мингрельское дело, дела врачей и еврейского антифашистского комитета, чистка высших эшелонов власти. Как любит говорить Беляков, ощущался явственный запах озона. И будут дальше и громы, и молнии. Страна подходит к развилке.

Перед Новым годом мне удалось дозвониться до сбежавшей в Ленинград к известному профессору бывшей жены и до крошки дочки.

Настюшка радостно завопила:

— Папка, я люблю тебя! И поздравляю!

— И я тебя, моя радость. — Дыхание у меня на миг сперло от нахлынувших чувств. — Пусть тебя обойдут все невзгоды.

— Пусть будут только взгоды! — деловито переиначила Настюшка.

Тут жена вырвала у нее трубку. Сухо произнесла официальные поздравления — так на дипломатических приемах с недружественными державами излагают. Слышался рядом крик дочки:

— А когда папа приедет?

— Дочка, — еще более сухо, так, чтобы я слышал, произнесла, якобы обращаясь к Насте, моя бывшая жена. — Папе не до тебя. У папы важная работа. Она важнее маленьких девочек, которые не видят папу годами.

Ну уела так уела. Как всегда, впрочем. Мастер, ничего не скажешь.

В общем, поговорили.

Новый год я отпраздновал в отделе на дежурстве — усиленный режим. А вдруг враг вылезет и покажет свое хищное мурло?

Поздравление по радио:

— С Новым годом, товарищи! Новый, 1953 год входит в сталинскую эпоху как новый год мирного труда, побед, счастья советского народа.

Бой курантов. Хорошо, что слышу именно его, а не трель телефонного звонка от дежурного по министерству с тревожным:

— Собирайся, у нас ЧП. Машина ждет.

Новый год прошел без эксцессов. Удалось поспать, сидя за письменным столом и явно без комфорта. Проснувшись, обнаружил на лбу вмятину от блокнота, на который я уронил голову. Да и лицо опухшее. Обидно — выгляжу как после опоя, хотя даже шампанское не пригубил.

А первого января вся страна дружно впряглась в работу. И у меня ее было невпроворот.

Теперь я хоть небольшой, но начальник. У меня есть оперативная группа из четырех человек, не считая меня. Вон еще только восемь утра, а мои волки, цепные псы и щенки расселись в кабинете на стульях вдоль стены. Внимают. Ловят на лету каждое слово — преданно и с разумным взором. Хотя в глубине души наверняка шальные мысли так и грызут: «Опять Шипов, этот черт въедливый, на нашу голову навязался. Как же с ним, занудой, тяжело».

Из старого нашего сплоченного оперативного состава, работавшего в Проекте, здесь только капитан Добрынин — это моя правая верная мощная рука, если что — и врага на штык нанижет, и выпавшее из рук командира знамя подхватит. А вот еще трое — молодые ребята, уже послевоенное поколение сотрудников. Добросовестные, образованные, подкованные и умненькие. А вот надежные ли? Готовы к черту в пасть или все же пропустят интеллигентно вперед своего товарища? Не знаю. Когда-нибудь узнаю, если будем и дальше служить вместе. Такова специфика службы — однажды приходит час испытания, и встает вопрос: готов ли ты лечь на амбразуру ради дела и товарищей. И вот тут становится понятно, кто чего стоит.

Итак, распределение задач. У каждого сотрудника в руках оперской блокнотик. Конечно, всякие секретики и секреты в него записывать нельзя, но тут уж как получится. Без блокнота оперативник как без рук, он куда важнее пистолета.

— Итак, лейтенант Волобуев, запишите, кого отработать… — обратился я к смуглому парню спортивного телосложения, весь вид которого выражал сосредоточенность и готовность к бою.

Наиболее грамотного сотрудника я посадил на запросы — их десятки и десятки. Самая занудная работа, которая, впрочем, обеспечивает семьдесят процентов успеха. Оставшиеся тридцать — это шум, беготня, героизм и совершенно дурацкое везение, которого никто не ждет, но которое непременно приходит к упорным и упертым. Оперативная работа, она такая!

— Товарищ майор. А почему не использовать возможности милиции и уголовного розыска? — подал голос грамотей, которому не улыбалось сидеть за пишущей машинкой, когда другие работают в поле.

— Да? Это не обычная уголовщина. Это антисоветское подполье. Мы их озадачим, не беспокойся — обход территории, поиск очевидцев. Но конкретные вопросы и конкретные ответы — им там делать нечего. Доходчиво пояснил?

— Доходчиво, — покраснел грамотей, у которого взыграло честолюбие, когда понял — вопрос задал тупой.

Потом под запись я выдал перечень вопросов к свидетелям и источникам оперативной информации. Предосторожность не лишняя. В суете контактов обязательно что-то забудут. А тут им по пунктикам расписано. Чтобы потом не переспрашивать.

Распустил группу, остался наедине с Добрыниным. Нам с ним отрабатывать главные и самые скользкие направления.

Итак, какие у нас кажущиеся реальными на первый взгляд зацепки? Перво-наперво, конечно, номер желтой «Победы», которую я засек при подходе к «рубке». И зацепка эта, конечно же, оказалась мыльным пузырем, который с готовностью и легким хлопком лопнул, стоило его коснуться. Номер был вообще не существующий в природе.

Искать желтую «Победу» в Москве? Я лучше в стогах сена пошарю, иголки поищу — там шансов на успех куда больше. В последние годы приходилось мне искать машины не раз, и находили их чудом, хотя там реальные подсказки были. А тут — желтая «Победа», и все. Но отработать надо — хотя бы покопаться по нашим справкам и милицейским сводкам — не фигурировала ли где похожая… Ладно — бросим запросы и откладываем до лучших времен.

Инцидент в больнице. Описания «работников прокуратуры» есть, работают криминалисты, чтобы составить фоторобот со слов медиков. Только внешность злодеев какая-то до зевоты обыденная, особых примет нет, зацепиться не за что. Можно половину Москвы арестовать и пытать на дыбе.

Самый волнующий момент — личность подстреленного мной убийцы. Вот он, враг, передо мной. Только сильно неразговорчивый, даже имени своего назвать не может. В морге все такие, кроме персонала.

Особых примет нет, кроме татуировки — достаточно типичной — «Воркута». Больше ни татуированных уголовных перстней, ни других наколок. Ни характерных шрамов, ни физических изъянов. И конечно же, не только никаких документов, но не обнаружено даже жалкого трамвайного билетика, чтобы очертить примерно маршрут, или магазинного чека.

Кто же он такой? Установление личности — это порой значительная часть успеха. И дело довольно муторное. Хорошо, если где-то лежит заявление об исчезновении гражданина Икс. Но я что-то на это не слишком надеялся. Это же не обычный обыватель, который вышел за кефиром и пропал, загуляв с приятелями или провалившись в канализационный люк. Мне видится, что это матерый волчара, и у него не квартира с пропиской, а логово. Может, вообще был на нелегальном положении, жил по подложным документам. И уж члены его стаи никак не будут писать заявления в милицию.

Но где-то ведь он мог засветиться. Поэтому идентификация неопознанного трупа идет по наезженной колее. Картотеки, учеты. Запросы, телетайпограммы — в максимальное количество адресов. Задания негласному аппарату. В крайнем случае обклеим его физиономией стенды «Их разыскивает милиция».

Хорошо, если он судим. Мы забросили дактокарту, снятую с пальчиков трупа, в дактилоскопическую картотеку МВД. Там уже есть пальчики и ладошки всех осужденных и арестованных. Огромное количество. Миллионы. Как их проверить? Это кажется невозможным. Но на самом деле не так страшен черт, как его малюют. По некоторым особенностям дактоузоров выводится формула, по этим формулам группируются дактокарты. Что позволяет сузить круг до сотен, а то и десятков дактокарт. А дальше уже — глазками и руками эксперта. Машин пока дактилоскопических не выдумали.

Дело это не быстрое. Учеты разбросаны между первым спецотделом МВД СССР и региональными управлениями. Так что ждем.

Что у нас еще? Пистолет с глушителем модели «вальтер». Немецкий. Надежный. Для Абвера наштамповали в конце войны. Прекрасное оружие для профессиональных убийц.

Что, нацистский след? Или след тех, кому это оружие досталось в наследство от Абвера, то есть западных спецслужб? Очень может быть.

По пулегильзотеке мы проверяли отстрелянные гильзы и пули. Ни в каких темных делах пистолет не светился. Если бы где из него стреляли — эксперты без труда установили бы. Учеты по баллистике у нас не хуже, чем дактилоскопия.

Специальные пистолеты «вальтер» — наверняка их трофейные образцы оказались у нас. Так что мы послали срочные запросы в соответствующие ведомства. И нам моментально пришли ответы — будто заранее заготовленные. Выяснилось, что на складах армии, МГБ и МВД лежало несколько ящиков с этими пистолетами. Также несколько единиц очутились в специальных учебных заведениях — Высшей школе МГБ СССР и Военно-юридической академии. Я уже подготовил грозную бумагу от имени руководства Министерства о проверке наличия данного оружия. Притом немедленной. Проверят — никуда не денутся. Но сильно я на успех не надеялся. Маловероятно, чтобы такое оружие умыкнули со складов.

— Так, что у нас еще? — спросил я. — Что самое главное?

— Книга, — уверенно ответил Добрынин. — Самое непонятное — эта чертова книга. Ее журналист передает агенту перед тем, как погибнуть. Тот ее тоже кому-то сбрасывает. И убийцы, которые приходят по душу нашего человека, насчет чего его пытают? Насчет этой самой книги. Как она называется, кстати?

— Полесский. «Союз Спасения 16».

— Ваня, что с ней такого? Почему из-за нее гибнут люди? И вообще, кто такой этот Полесский и чем знаменит?

— Вопросы не по зарплате. И не по образованию. Но не беда. Можно не знать ничего, кроме одного — у кого спросить.

— Есть у кого? — заинтересовался Добрынин.

Я посмотрел на часы:

— Не опоздать бы. У меня как раз визит в храм знания. И встреча с тем, кто знает о книгах все.

— Загадками изъясняетесь, товарищ начальник.

— Да ничуть… Просто еще один фантом из прош-лого.

Я на секунду невольно прикрыл глаза — нахлынули тяжелой волной воспоминания. Сколько же их лежит на моей душе — другому бы на десять жизней хватило…

1947 год. Львовщина. Безжалостный террор со стороны ОУН. И мое новое задание — срочно найти, обезвредить. И спасти. Спасти во что бы то ни стало!..