Лифт поднимался в небо, разрезая шахту с тихим, почти неслышным гулом, который отдавался в моих висках грохотом товарного поезда. Я лежала на руках у Демьяна, чувствуя, как его рубашка, пропитанная потом и кровью, липнет к моей щеке. Запах дорогого парфюма смешивался с металлическим привкусом стресса и озона — запахом, который всегда сопровождал его, когда таймер подходил к черте.

Зеркала кабины множили нас до бесконечности. Бесконечная вереница мужчин, несущих полумертвых женщин.

Я скосила глаза вверх.

00: 05: 15.

Цифры над его головой больше не мигали аварийным стробоскопом. Они налились густым, тяжелым бордовым цветом, пульсируя в такт его бешеному сердцебиению. Пять минут. Я купила ему это время, просто упав на него без сознания. Моя слабость стала его силой. Мой обморок — его завтраком.

— Держись, — его голос звучал глухо, словно через толщу воды. — Лев уже готовит капельницу.

— Отпусти меня, — прошептала я, но в этом не было требования. Только констатация факта. У меня не было сил даже поднять руку, не то что сопротивляться.

— Никогда.

Это прозвучало не как угроза, а как клятва. Двери лифта разъехались, открывая панораму нашего стеклянного чистилища. Огни ночной Москвы расстилались внизу ковром из электрических угольков, но здесь, на девяносто пятом этаже, царил холод.

Лев уже ждал нас. Начальник охраны, бывший спецназовец с глазами цвета выцветшего брезента, стоял у входа в гостиную. Рядом с ним, на хромированной стойке, уже висел пакет с прозрачной жидкостью, от которого змеилась тонкая трубка.

— Состояние? — коротко бросил Лев, не задавая лишних вопросов. Он не выглядел удивленным тем, что босс выглядит так, словно прошел через мясорубку.

— Критическое истощение, — рявкнул Демьян, пронося меня мимо диванов, стоивших больше, чем моя квартира. — Она отключилась на парковке. Сердце сбоило.

Он уложил меня на широкий диван, и я почувствовала, как мягкая кожа холодит мои оголенные плечи. Я попыталась сфокусировать взгляд на люстре — сложной конструкции из хрусталя, напоминающей застывший взрыв. Свет резал глаза.

— Убавь свет, — скомандовал Демьян.

Комната погрузилась в полумрак. Лев подошел ко мне, его движения были быстрыми и профессиональными, лишенными суеты. Он закатал рукав моего платья. На сгибе локтя уже расцветал синяк от предыдущих инъекций. Мои вены стали тонкими, ломкими, прячущимися под полупрозрачной кожей.

— Это «коктейль»? — спросила я, глядя, как игла входит в вену. Боль была острой, но далекой.

— Пептиды, стволовые клетки, антиоксиданты и стимуляторы клеточной регенерации, — ответил Лев ровным тоном, закрепляя иглу пластырем. — Швейцарская формула. Это затормозит распад тканей.

— Распад... — я усмехнулась, и этот звук перешел в сухой кашель. — Красивое слово для старости.

Демьян стоял рядом, сжимая и разжимая кулаки. Он не сводил с меня глаз. Теперь, когда адреналин схлынул, я могла рассмотреть его лучше. Царапина на скуле, разбитый нос, разорванный воротник рубашки. Он выглядел... человечным. И это пугало меня больше, чем его обычная ледяная маска.

— Выйди, — бросил он Льву.

— Демьян Александрович, вам тоже нужна помощь. У вас кровь...

— Выйди! — рыкнул он, и цифры над его головой дрогнули, сбросив пару секунд от ярости.

Лев кивнул мне — едва заметно, с той странной смесью жалости и профессионального безразличия, которая всегда меня бесила, — и растворился в тенях коридора.

Мы остались одни. Тиканье невидимых часов, казалось, заполняло всё пространство пентхауса.

Демьян опустился на край дивана, рядом с моими ногами. Он не прикасался ко мне, словно боялся, что от лишнего прикосновения я рассыплюсь в прах.

— Зачем ты побежала? — спросил он снова. Тот же вопрос, что и в лифте, но теперь в нем не было обвинения. Только усталость.

Я закрыла глаза, чувствуя, как холодная жидкость из капельницы начинает разбегаться по венам, принося искусственную бодрость.

— Потому что я не хочу умирать, Демьян.

— Ты не умрешь.

— В зеркало посмотри, — я с трудом подняла руку и указала на свое отражение в темном оконном стекле. — Или на меня. Посмотри внимательно.

Он посмотрел. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на виске. Я знала, что он там видит. Серебряную прядь. Первую седину в мои двадцать пять лет. Она появилась сегодня утром, но после марафона на лестнице и обморока на парковке, я была уверена, что она стала ярче. А еще — тонкая паутинка морщин у глаз. Суставы пальцев, которые начали ныть на погоду, как у моей бабушки.

— Я выкачиваю из тебя время, — тихо сказал он. Это было первое признание. Раньше он называл это «симбиозом», «работой», «необходимостью». Теперь он назвал вещи своими именами.

— Ты крадешь его. Каждый час рядом с тобой — это минус месяц, а то и год моей жизни. Сегодня, когда ты был на нуле... когда я упала на тебя... сколько я потеряла?

Я видела, как дернулся кадык на его шее.

— Я не знаю, — глухо ответил он. — Я не вижу твоих цифр, Рина. Я вижу только свои. И они говорят мне, что я жив.

Он потянулся к столику, где стоял графин с водой, налил стакан и залпом выпил. Его руки дрожали. Великий и ужасный Демьян Калашников, владелец заводов и пароходов, дрожал как наркоман в ломке.

— Почему я? — спросила я. Этот вопрос мучил меня с той первой ночи в клубе. — В Москве миллионы людей. Почему твои чертовы часы реагируют только на меня?

Он поставил стакан. Звук стекла о стекло прозвучал как выстрел.

— Потому что ты видишь, — сказал он.

Я открыла глаза и уставилась на него.

— Что?

— Ты видишь цифры. Ты видишь смерть. Ты — аномалия, Рина. Как и я.

Он встал и подошел к окну. Его силуэт четко вырисовывался на фоне огней Сити. 00: 05: 20. Время таяло, но медленно. Мое присутствие в комнате, даже без прямого контакта, работало как фоновый зарядник.

— Три года назад, — начал он, не оборачиваясь. Голос его стал низким, рассказчиком страшной сказки. — Я был таким же, как все. Амбициозным, жестоким, уверенным, что у меня в запасе вечность. Я строил эту башню. Я поглощал конкурентов. Я думал, что я бог.

Я молчала, позволяя лекарству делать свое дело. Боль в суставах отступала, сменяясь ватной тяжестью.

— У меня был конкурент. Не Волков. Волков тогда был еще мелкой сошкой. Его звали Асадов. Старик, помешанный на эзотерике, суфизме и прочей мистической шелухе. Я разорил его. Жестко. По правилам рынка, но без жалости. Я забрал у него всё: активы, недвижимость, репутацию. Он пришел ко мне сюда, в этот пентхаус, когда здесь еще шла отделка.

Демьян повернулся ко мне. В полумраке его глаза казались черными провалами.

— Он пришел не просить. Он пришел умирать. Он выстрелил себе в рот прямо передо мной, вот на этом самом месте, где сейчас стоит твой диван.

Меня передернуло. Я невольно поджала ноги, словно пытаясь отодвинуться от призрачного пятна крови.

— Но перед тем, как нажать на курок, — продолжил Демьян, подходя ближе, — он сказал слова. Не на русском. Это было похоже на скрежет камней. И он смотрел на меня. Он проклял меня, Рина. Он сказал, что заберет мое время с собой. Что я буду жить ровно столько, сколько он будет гнить в земле — ни секундой больше.

— И что случилось? — прошептала я.

— Я рассмеялся. А потом он выстрелил. И в ту же секунду я упал замертво.

Мое сердце пропустило удар.

— Клиническая смерть, — сказал Демьян. — Врачи зафиксировали остановку сердца. Четыре минуты. Я был там, Рина. В темноте. Там нет света в конце туннеля. Там только холод и голоса, которые шепчут твое имя, разрывая сознание на куски. Меня вытащили дефибриллятором. Но когда я очнулся... я увидел это.

Он указал пальцем над своей головой.

— Нули. Я должен был быть мертв. Моё биологическое время истекло в момент его смерти. Но каким-то образом я застрял. Я стал ошибкой в уравнении. Я живу в долг. Каждую секунду.

Он снова сел рядом, на этот раз ближе. Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Это был неестественный жар, словно внутри него работал перегретый ядерный реактор.

— Первые месяцы были адом. Мой таймер давал мне пару часов. Потом час. Потом минуты. Я перепробовал все: медицину, шаманов, церковь. Ничего не помогало. Я понял, что мне нужна энергия других людей. Живых людей. Сначала это были случайные контакты. Рукопожатия, секс, драки. Я вампирил понемногу у всех. Но это давало крохи. Секунды. Пока я не встретил тебя.

Он посмотрел на меня с пугающей интенсивностью.

— Ты — другая. Когда я коснулся тебя в клубе, я не просто взял пару секунд. Я почувствовал, как меня накрыло цунами. Твое время... оно плотное. Оно вкусное. И ты видишь это. Ты видишь таймеры. Ты — свидетель. Асадов говорил, что проклятие держится на тайне, но разрушается свидетелем. Может быть, поэтому ты так действуешь на меня. Ты делаешь меня реальным.

Я слушала его, и страх, который сковывал меня все эти дни, начал трансформироваться во что-то иное. В понимание.

Передо мной сидел не всемогущий олигарх. Передо мной сидел мертвец, который отчаянно цеплялся за край могилы, сдирая ногти в кровь. Он был загнанным зверем. Монстром, созданным чужой злобой и собственным страхом.

— Ты — паразит, Демьян, — тихо сказала я.

Он криво усмехнулся.

— Да. Я глист в теле мироздания. Но я хочу жить. Разве ты меня осудишь за это? Разве ты, убегая сегодня по лестнице, не делала то же самое? Пыталась выжить любой ценой?

— Я не убиваю других ради этого.

— Ты уверена? — он наклонился ближе, его лицо оказалось в опасной близости от моего. — Если бы тебе сказали, что для спасения твоей жизни нужно забрать год у случайного прохожего... ты бы отказалась? Честно?

Я хотела сказать «да». Я хотела плюнуть ему в лицо своей моральной правотой. Но слова застряли в горле. Страх смерти, который я испытала на парковке, был животным. Он был абсолютным.

— Я не знаю, — выдохнула я.

— Вот именно.

Демьян протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были горячими и грубыми. Он провел большим пальцем по моей скуле, стирая невидимую слезу, а потом коснулся той самой новой морщинки у глаза.

— Мне жаль, — произнес он. И это прозвучало искренне. В его голосе была горечь. — Мне жаль, что ты стареешь. Мне жаль, что у тебя болят суставы. Я бы отдал все свои деньги, чтобы этого не происходило. Но я не могу отдать свою жизнь. Я не могу вернуться в ту темноту.

В этот момент, глядя в его расширенные зрачки, я увидела не хищника, а человека, запертого в одиночной камере собственного ужаса. Он был одинок. Чудовищно, космически одинок. Никто в мире не мог понять его, кроме меня. Только я видела цифры. Только я знала правду.

Эта мысль ударила меня током. Мы были связаны не только его потребностью во мне. Мы были связаны общей тайной реальностью, недоступной для остальных семи миллиардов людей.

— Демьян... — я сама не поняла, зачем назвала его по имени.

Его взгляд изменился. Он опустился на мои губы. Это не было похоже на похоть. В этом взгляде был голод утопающего, который видит кислородный баллон.

— Я должен, — прошептал он. — Таймер... он падает. Стресс сжигает буфер быстрее. Мне нужно больше, чем просто присутствие.

Я могла бы оттолкнуть его. У меня была одна свободная рука. Я могла бы закричать. Лев был за дверью, но он бы не вошел.

Но я не оттолкнула.

Может быть, это был Стокгольмский синдром. Может быть, действие «коктейля», затуманившего мозг. А может быть, та искра жалости и странного, извращенного родства, вспыхнувшая между нами. Я увидела его уязвимость, и это обезоружило меня.

Он наклонился и поцеловал меня.

Сначала осторожно, почти нежно, словно спрашивая разрешения. Его губы были сухими и горячими. Но как только произошел контакт, случилось неизбежное.

Мир взорвался красным.

Это было не похоже на то, как он держал меня за руку. Это было в тысячу раз сильнее. Я почувствовала, как будто из центра моей груди вытягивают раскаленную нить. Это была не просто энергия. Это была сама суть меня. Мои воспоминания, мои будущие улыбки, мои закаты и рассветы.

Он пил меня.

Поцелуй стал жестким, требовательным. Демьян застонал, вжимаясь в меня, прижимая мое хрупкое тело к дивану. Его руки запутались в моих волосах, одна ладонь легла на затылок, не давая разорвать контакт.

Над его головой цифры вспыхнули ярким неоном, разгораясь, как угли в костре, на который плеснули бензин.

00: 05: 40... 00: 06: 10... 00: 06: 35...

Они росли, стремясь к пределу его емкости, пожирая мое время.

Мне стало жарко. Невыносимо жарко, словно меня засунули в печь. Кожа горела. Я почувствовала резкую, колющую боль в грудной клетке, как при ударе током. Внутри что-то оборвалось. Словно струна лопнула с жалобным звоном.

Я попыталась отстраниться, замычала, ударила его кулаком в плечо.

Он оторвался от меня не сразу. Ему потребовалось усилие воли, чтобы прекратить пить. Он отпрянул, тяжело дыша, его грудь ходуном ходила под разорванной рубашкой. Его глаза сияли лихорадочным блеском, кожа разгладилась, на щеках появился румянец. Он выглядел так, словно только что вернулся с курорта, а не с грани смерти.

00: 06: 52.

Шесть с лишним минут. Он заполнил свой буфер до предела за один поцелуй.

Я лежала на диване, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, сбиваясь с ритма. Я поднесла руку к лицу, чувствуя, как горят губы.

— Прости, — выдохнул он, глядя на меня с испугом и... восторгом. Опьяненный жизнью.

Я медленно села, чувствуя, как кружится голова. Капельница покачивалась рядом.

Я посмотрела на свои руки. Кожа на кистях стала суше. Тонкая сетка вен проступила отчетливее. Но самое страшное было не это.

Я почувствовала это внутри. Пустоту. Там, где раньше был запас прочности, теперь зияла дыра.

Я подняла взгляд на стеклянную стену, где отражалось мое лицо.

Морщинка у глаза стала глубже. А серебряная прядь на виске теперь была не тонкой ниточкой, а отчетливой полосой шириной в палец. Она блестела в полумраке, как клеймо.

— Ты... ты выпил меня, — прошептала я, и мой голос сорвался. — Посмотри, что ты сделал.

Демьян замер. Улыбка исчезла с его лица, сменившись маской ужаса. Он увидел седину. Он понял цену своего «глотка воздуха».

— Рина...

— Не подходи ко мне, — я сжалась в комок, подтягивая колени к подбородку. Слезы, горячие и злые, потекли по щекам. — Ты чудовище. Ты хуже Асадова. Он хотя бы убил себя сам.

— Я найду способ, — затараторил он, начиная мерить шагами комнату. Энергия била из него ключом, ему нужно было двигаться. — Лев найдет лучших генетиков. Мы компенсируем это. Кира... Кира поможет.

При упоминании имени Киры я вздрогнула.

— Не смей впутывать ее.

— Она уже впутана! — рявкнул он, снова теряя контроль. — Она твоя подруга, и она врач. Она будет искать решение, потому что если ты умрешь, ее долги никто не спишет. Я создал идеальную мотивацию для всех, Рина. Мы все в одной лодке.

Он подошел к столу, схватил бутылку виски и плеснул себе в стакан, даже не разбавляя.

— Теперь отдыхай. Завтра тяжелый день.

— Что может быть хуже сегодняшнего? — спросила я, чувствуя, как действие «коктейля» и шок от потери времени тянут меня в сон.

— Завтра благотворительный бал, — сказал Демьян, поворачиваясь ко мне спиной и глядя на город. Над его головой ярко горели цифры, купленные моей молодостью. — И ты пойдешь со мной.

— Я не могу... Я выгляжу как...

— Ты выглядишь прекрасно, — оборвал он меня, но в голосе его звучала ложь. — Визажисты все скроют. Ты пойдешь со мной, будешь держать меня за руку и улыбаться. Потому что там будут все. В том числе люди, которые хотят моей смерти.

Он сделал паузу, и лед в его голосе стал абсолютным.

— И там будет Волков.

Я закрыла глаза. Волков. Человек с черными цифрами. Еще одна загадка в этом городе проклятых.

— Зачем? — спросила я уже сквозь сон.

— Чтобы показать им, что я жив. И чтобы увидеть, сколько времени осталось у них. Ты будешь моими глазами, Рина. Ты скажешь мне, кто из них скоро умрет, чтобы я мог подтолкнуть их в могилу.

Он допил виски.

— Спи. Мое время теперь — твое время.

Я провалилась в темноту, и последнее, что я почувствовала, был фантомный ожог на губах — вкус его жизни, которая на самом деле была моей смертью. Я ненавидела его. Я боялась его.

Но когда он целовал меня... на долю секунды, в самом эпицентре кошмара, я почувствовала, что мы действительно одно целое. Два обломка кораблекрушения, дрейфующие в океане времени. И это пугало меня больше всего. Я начинала привыкать к своему палачу.