Алехан пришел в себя уже на борту корабля, где и выслушал от лекаря много лестного про идиотов, лезущих под пули.
Ответил в том же духе и получил в ответ угрозу. Или привязать к кровати, или напоить слабительным. Чтобы сидел смирно в гальюне и не высовывался, пока плечо не заживет.
Учитывая характер лекаря — он это вполне мог сделать, так что Алехан присмирел, и принялся расспрашивать матросов.
Узнал, что у него в наличии четыре трупа.
Потом узнал, что в наличии еще два трупа.
И — все.
А где искать, кого искать, чего — нет, непонятно. Наверняка кто-то был! Но кто и где?
Алехан приказал принести все бумаги, которые нашлись в съемных домах, и принялся просматривать. Но…
Основное, а именно Варину отчетность, бумаги и гравюры Уэбба и прочее, относящееся к предприятию, англичане держали в съемном доме, который поджег Бен. И при пожаре ничего не уцелело. Бен еще и специально постарался.
Англичанин отлично понимал, что по этим бумагам можно узнать всякое лишнее… может, и про него?
Да кто ж знает!
Он все не читал, он вообще не особо грамотный, это Брайан и Дональд таким могли вертеть, а ему… нет, ему это все резко не нравилось. Так что первыми занялись именно бумаги. И вообще — подвал. А потом уж пламя пошло снизу вверх, и не остановить было. Алехан мог беситься, мог не беситься, все равно это ничему не помогло бы.
Ниточки оборвались.
Правда, про торговлю «аляскиинскими» собаками он узнал. Но туда еще надо было добраться, а ключица никак заживать не хотела.
Еще и мэр Нью-Йорка добавил жару… у нас тут не дикая Россия, медведи по улицам не ходят! Вот и извольте в цивилизованной стране вести себя, как приличный человек!
Алехан приказал выкинуть негодяя за борт, что и было исполнено. Но хорошего настроения это графу не добавило.
Это у них-то дикая страна⁈
Да ты хоть своего деда-то знаешь? Понаехали тут со всего света и воображают себя неизвестно кем! Тьфу!
Мария-Антуанетта посмотрела на небольшую комнатку.
Шкатулки. Ларцы. Даже два сундука — все стоит тут.
Ханс помог. И Мария де Ламбаль.
Все драгоценности Марии-Антуанетты были тут. И кое-какие — ее супруга.
Ферзен приносил все более страшные новости. Вольно ж было Луи махать на все рукой. Созвать генеральные Штаты — что ж, бывает. Но в середине июня они объявили себя Национальным собранием, а два дня назад — Учредительным. И принялись разрабатывать новую политическую систему, основанную на свободе, равенстве и братстве.
И распустить их Луи просто не смог.
Не повиновались.
Ввести войска?
Хорошо, допустим…
Вот тут Мария-Антуанетта и поняла, что все может плохо закончиться. Когда войска против обычных жителей… отговорить?
Но Луи просто не слушал ее!
Еще и Филипп Орлеанский подзуживает, так и вьётся рядом с мужем…
Что оставалось делать королеве?
Только спрятать все, что потом может пригодиться ее детям. И ждать.
Бежать ведь пока еще рано? Или… уже поздно?
И слышится, слышится шепот гадалки: «Я вижу, как падает серое здание. Здание, символ порядка в озере хаоса…». И сверкают алыми огнями глаза священной змеи.
«Ваше величество, жизнь, здоровье, сила, ваш трон рухнет вслед за серым зданием. Толпы черни затопят улицы Парижа, и корона покатится с головы королевы. А следом покатится и голова.»
Мария-Антуанетта поднесла руку к горлу.
Она будет бороться. Даже если обречена она — есть еще возможность спасти детей! Хотя бы это! Хотя бы!
И пальцы сами гладят золотой браслет, надетый высоко под платье. Так, чтобы не было видно под пышным рукавом.
Расставаться с ним Мария-Антуанетта не собиралась.
Помощь может прийти?
Что ж… главное в помощи — это ее дождаться!
— Флигель-адъютант!
Платон Зубов повертелся перед громадным зеркалом.
Ах, и что — невысок? Зато как ладно скроен! И как подчеркивает его фигуру новый мундир!
Недаром матушка-императрица обратила на него внимание!
А что такого? Неглуп, собой хорош, танцует отлично, ну и чего ж вам более надо?
— Любуешься?
Чуточку скрипучий голос прогнал все удовольствие.
Платон сморщился, покосился в сторону, где в роскошном кресле сидел мужчина средних лет.
— Ваше сиятельство…
Николай Иванович Салтыков поднял руку, ладонью к Платону.
— Мое, Платоша. И ты — мой. Сам понимаешь…
— Я вам, ваше сиятельство, весьма и весьма благодарен, — тут же заверил Платон. — Только вы ж знаете, что попасть в случай — одно, а удержаться в нем, так и совсем другое. Не столько матушке понравиться, сколько…
Салтыков знал.
И про Потемкина он помнил, и про всех остальных фаворитов.
Пока еще Григорий Александрович в походе, можно Платоше зацепиться покрепче. А вот как вернется…
А там и посмотрим! На каждую хитрую голову довольно своей простоты.
— Ты пока вокруг матушки-императрицы кружи, да ей угождай. А что с Потемкиным делать, про то не твоя печаль. Умнее тебя люди есть.
Платон кивнул.
В глазах ненадолго блеснула злоба.
Блеснула, да и стихла, словно и не было ее. И снова стоит милый мальчик-пряник сахарный, со всех сторон сплошная прелесть, так рука и тянется его по щечке потрепать.
Императрица оценила уже.
А вот что далее будет…
Приедет ли Потемкин на новогодние праздники в Петербурге? Если да, тогда и посмотрим!
Одиннадцатого июля Потемкин двинулся на Бендеры.
Турецкий флот, который в то время стоял у Одессы* снялся с якоря и отправился к Алуште. Постоял, подумал о высоком, посмотрел на небо и направился к Очакову.
Потемкин решительно двигался к Бендерам.
*- на тот момент Одесса звалась Гаджибеем. А русские соперничали за нее с турками, прим. авт.
Суворов тоже, не затягивая, шел на соединение с австрийцами, семнадцатого июля он был уже у Аджуша, там две армии и встретились. И направились к Маринешти.
Турки пытались остановить движение войск, отправляли сипахов, слали подкрепления, но останавливать Суворова было, как тормозить молот — листочком бумаги. Турки приходили, пытались нападать, и очень быстро удирали, оставляя убитых и раненых.
Двадцать первого июля сражение таки состоялось.
Австрийцы переправились через Путну и отправились к Фокшанам.
Войска построились в шесть полковых каре, чтобы отражать натиск турецкой конницы. В первой линии были гренадеры и егеря под началом Дерфельдена, во второй — Апшеронский, Смоленский и Ростовский пехотные полки князя Шаховского. В третье линии была кавалерия. Пушки поставили между каре. Австрийцы шли такими же каре на правом фланге. Между главными русскими и австрийскими силами шёл отряд Карачая.
Турки атаковали отчаянно, рвались вперед, едва не зубами в горло врага вцеплялись.
Русские отбивались, стреляли… Дерфельден и Шаховский мечтали о «бонапартах». Ах, как бы сейчас пригодились те снаряды!
Но Светлейший в чем-то тоже прав. Австрияки, чтоб их!
Ничего, и так обошлись. Устав разбивать себе лоб о русские полки, турки дрогнули и побежали. Союзники двинулись за ними, через лес, к Фокшанам.
За лесом обнаружились естественные укрепления — заросли терновника, которые, как мрачно пошутил кто-то, нанесли еще и побольше ущерба, чем турки. Ничего, вырубили, прошли.
У Фокшан турки подготовили кое-какие укрепления, и решили попробовать остановить русские войска. Напрасно.
Союзные войска так решительно пошли на штурм, что турки дрогнули — и побежали. При этом союзным войскам досталась в качестве трофея артиллерийская батарея.
Какое-то число турок укрылось в монастыре Святого Спиридона.
Дерфельден, недолго думая, обложил монастырь со всех сторон, и принялся его обстреливать. А чего в лоб лезть? Это, конечно, не «бонапарта», но и обычная картечь на таком расстоянии давала отличные результаты! Двор монастыря был буквально завален мертвыми турками.
Увы, часть их решила укрыться от врага в пороховом погребе, и когда союзные войска (русские с одной стороны и австрийцы с другой) пошли на штурм со всех концов монастыря, турки решили подорвать пороховой погреб.
Взрыв получился мощный, осколками монастырских стен были ранены и Дерфельден, и князь Шаховский, и едва не прибило принца Кобургского. Скрыться не удалось почти никому.
Около сотни турок укрылось в монастыре святого Иоанна, но там их достали австрийцы, половину также перебили, а вторую взяли в плен. Русско-австрийские войска потеряли около 400 человек убитыми, турки — 1600 убитыми и 12 орудий.
Остатки турок в беспорядке принялись отступать к Рымнику и Бузео, союзные войска преследовали их, и добивали, кого могли.
Неприятель бежал к Дунаю.
А тем временем Потемкин подошел к Бендерам и встал под ними лагерем.
Ночь…
И вспыхивают огни.
Кто-то стучит в соседний дом.
— Открывайте!!!
Шум, крики… в дом по улице Феру не ломятся, знают, что тут никого нет. Варя смотрит из-за занавески, ее не видно, а вот она видит все.
Людей, одетых кое-как…
Отребье. Отбросы Парижского дна. Есть ли он сейчас — тот самый Двор Чудес? Официально — нет. А так… есть. И по некоторым улицам лучше не гулять, после захода солнца. Никому не поздоровится.
А сейчас они все выползли наружу.
Кричат, орут, чего-то требуют…
Вот, вошли в долм напротив.
Нет, не подожгли, вышли обратно достаточно быстро.
На одном из них новые плащ и шляпа, второй тащит кусок окорока, от которого откусывает, баба в лохмотьях добавила к ним нижнюю юбку, надетую поверх, наверное, и что-то еще есть.
Хозяева откупились?
И стук в следующую дверь.
Потом треск дерева.
Варя поежилась.
Хорошо, знают, что этот дом необитаем.
— Страшно, барыня.
Варя погладила Дашу по руке.
— Зря я вас попросила приехать. Надо было вам в Швейцарии оставаться.
— А вы тут одна⁈ Да никогда!
— Правда, Варя, лучше уж вместе! Ты не уедешь, ну так и мы с тобой! — поддержал Андрей.
Митчелл встал рядом. Федот направился в коридор.
— Если что — попробуем откупиться. Не получится — будем убивать.
Варя покачала головой.
— Не стоит. Лучше отдать немного денег. Толпа опасна.
— Опасна, — мягко кивнул Митчелл, поглаживая здоровущий четырехствольный пистолет. — Но ее можно ошеломить, отбросить и удрать.
Варя коснулась юбки-обманки.
На пуговице — только отстегни, и масса ткани падает к ногам, а она остается в одних бриджах. А еще этой юбкой можно и по морде хлестнуть. И вместо плаща ее накинуть, сейчас чего только не носят.
Она сможет убежать.
— Я зря тут осталась?
Митчелл хмыкнул.
— Не зря, леди. Где еще такое увидишь?
— И поживиться сможешь? — вернула ему ухмылку Варя.
— И это.
Варя поежилась. Обняла за плечи Дашу, и та прижалась покрепче — просто, поддержать друг друга. Все же страшно.
Темные тени покидали улицу Феру. Но она знала — они не исчезнут с рассветом. Пришел час ужаса.
Над Парижем вставало кровавое солнце революции.
Маркиз де Лонэ тоже смотрел на город.
К Бастилии подтягивался народ. Постепенно их становилось все больше и больше…
— Это становится опасно.
Лейтенант де Флю подошел тихо-тихо.
— Они нам ничего не сделают. И у нас есть пушки, лейтенант.
— А еще команда инвалидов. Если они навалятся… я посчитал, тут уже больше пятисот человек, а у нас только сто. И из них восемьдесят инвалидов. Мои ребята долго не продержатся.
— У нас три десятка орудий.
— Я приказал их зарядить, маркиз, но… большие орудия нам не помогут. Мы разнесем половину Сент-Антуанского предместья. А маленькими их не остановишь.
Бернар Рене де Лонэ вздохнул.
— Мы будем выполнять свой долг до конца, лейтенант.
— Выполняйте, маркиз. Там, кажется, к вам делегация?
— Что ж, я приму их. Прикажите впустить.
Луи покачал головой.
Ах, будь его воля, он бы сейчас начал бить ядрами, и плевать на предместье, плевать на все… отчего он так отчаянно мерзнем? Лето же!
Но такое промозглое…
Жакоб Эли никогда не думал, что так все получится.
Он воевал, он убивал и был ранен сам, но… чтобы вот так?
И сейчас он пьет стакан за стаканом, стараясь то ли забыть, то ли забыться, не получается у него ни того, ни другого.
Потому что это была не война.
Это было… грязно!
Это нечистоты, которые никогда не отмоешь, это что-то такое… они же не хотели воевать, там, в Бастилии. И девчонка эта, которую чуть не сожгли. В последний момент успели вытащить… ведь могли и сжечь, и отец ее обезумевший, который ничего не мог сделать.
И издевательства толпы…
И комендант, который не хотел стрелять… он так безумно не хотел сопротивляться.
Только потом, когда он уже сдался….
А он, Жакоб, ничего не мог сделать.
Ничего.
Их тащили, били, терзали, а он… он, который свое слово дал, что гарантирует безопасность, он стоял и смотрел, потому что чернь сорвалась с цепи.
И маркиз…
Пусть меня лучше убьют здесь и сейчас…
И его убили.
А голову насадили на пику и понесли по улицам Парижа. И лейтенанта его…
Толпа, шальное от крови, своей и чужой, безумное чудовище, сорвавшееся с цепи. И не удалось ему помочь… гвардейцев чуть не на клочья разорвали.
Стариков… кому-то повезло. Они остались живы.
Или не повезло?
Жакоб хлопнул еще стакан.
Больно, как же больно внутри. Горит, и жжет, и дышать тяжело. И глаза его вспоминаются, того «инвалида», который к дочери рвался — безумные, выпученные. И ее жуткий крик: «папочка!!!».
Только вот самым страшным были не отрубленные головы на пиках, нет.
Самым жутким впечатлением дня для бывалого солдата оказались кареты с разодетыми дамами и господами, которые стояли поодаль — и смотрели.
Они просто смотрели, как на зрелище, любопытное, забавное, они не помогли, не остановили, ничего не сделали.
Они наслаждались происходящим.
Они были даже хуже толпы.
Там — просто зверье, которое попробовало кровь и рычало, и рвало в клочья, а эти…
Эти — вообще люди?
Или уже нет?
Его величество Людовик Шестнадцатый кое-как задремал.
Ох, не до сна было несчастному королю.
Сын, и все остальное… сын конечно. Боль скручивала, не давала дышать, сидела где-то глубоко внутри. Улыбнешься — и кажется, что твоя улыбка — это предательство. Ты ходишь, живешь, дышишь, а его нет. а ты зачем-то есть.
Зачем?
Дверь не скрипнула — ударилась о стену. Луи поднял голову от подушки.
— Вы?
Герцог де Лианкур склонился перед королем.
— Ваше величество, Бастилия пала. Комендант де Лонэ убит. А на улицах народ радостно таскает на пике его голову и показывает всем.
— Это — бунт? — голова соображала плохо. Людовик и так-то ясностью ума не отличался, а тут…
— Это революция, сир.
— Как — революция? Этого просто не может быть…
Франсуа де Ларошфуко-Лианкур печально посмотрел на своего монарха.
Не может быть?
Несчастный… это УЖЕ есть. И не исчезнет, не рассосется, не сгинет, словно утренний туман.
Но как мне это объяснить?
Бедный король!
Несчастная Франция!
Мария-Антуанетта схватилась за горло.
— Бастилия… пала.
— Да, государыня.
— Падет символ закона, — прошептали бледные губы. — Она так и сказала. Сначала Бастилия, потом корона, потом голова.
— Еще ничего не решено! — принцесса де Ламбаль кинулась к королеве, обхватила ее за плечи. — Еще не решено! Прошу вас, дорогая мадам!
Но Мария-Антуанетта молча смотрела в окно.
Там было темно. И так же темно у нее было на душе.
Словно она падала куда-то… и никто не подхватит, никто не поможет, и только золотая змея жутко шипит, раздувая клобук.
Шипит с горькой насмешкой.
Жизнь, здоровье, сила, о королева!
Варя получала все новости от уличных мальчишек.
Говорят, что де Бройль не пропускает в Париж хлеб.
Говорят, что Мирабо умоляет короля о милости к людям.
Требуют вернуть де Неккера — и король его возвращает.
На улицах неспокойно. Варя хотела бы сама выйти, но тут уж мужчины оказались одинаково несговорчивы. Митчелл пообещал вообще связать леди и засунуть в чулан. Федот качал головой: «не дело это, барыня». И Варя подчинилась.
Грабежи, убийства, изнасилования — Париж превратился в филиал ада в эти дни. Хотя, наверное, в аду веселее. Но…
Наличие оружия.
Безнаказанность.
А тут еще и королевская гвардия перешла на сторону бунтовщиков. А король сидит себе в Версале на хвосте, ровно, и ничего не может сделать.
Он пытается, он еще что-то дергает, но это уже дохлый паук в порванной паутине. И тапок служанки быстро приближается.
Простите — мадам Гильотина.
Семнадцатого июля король лично явился в Парижский муниципалитет и даже нацепил красно-синюю кокарду на шляпу.
Потом уже Жан Байи, назначенный 15го июля мэр Парижа придумал добавить белый цвет в знак того, что король с народом. Уже потом… и об этом так быстро забыли. И король, и народ.
Те, кто поумнее, конечно, начинают уезжать. Но их так мало, слишком мало!
Из поездки вернулся Тимофей — посадил всех на корабль, и решил отправиться к Варе, обратно, в Париж. Она не возражала. Было страшновато.
Кажется, она столкнулась с реальной опасностью?
Парижане смотрели с удивлением.
Магазин «Клеопатра»… открылся?
И сейчас двое рабочих снимали вывеску.
— Мода свободы! — прочитал кто-то.
И сине — бело — красная лента нарисована.
Варя лично постаралась.
Кто бы сомневался, не прошло и десяти минут, как в открывшийся магазин, шагнула первая женщина. И замерла в восхищении.
Варя учла, что революция — это грязно. Что нужна символика. Что платья должны быть практичны и достаточно дешевы.
И потому…
Было два варианта.
Сине-бело-красные блузы и юбки, платья в стиле «ампир» с завышенной талией, с практичной синей полосой внизу, потом белая и алый корсаж, были розетки и ленты, были плащи, шляпки и перчатки подходящих цветов и даже сумочки…
И — началось!
Были модели подешевле, были подороже. Но к вечеру — моделей уже не осталось.
А как тут удержаться?
Когда такое?
Ну хоть сумочку!
А можно еще и шляпку. И розетки. И…
Даша сбилась с ног.
Продавщицы едва дышали.
К вечеру, когда магазин закрылся, Даша посчитала выручку, и покачала головой. Барыня опять оказалась права. Тут они взяли не качеством, а количеством, но КАК!
И можно спокойно развешивать товар.
Налета на магазин Даша не боялась. Если кто и решится… женщины этих несчастных на такие мелкие клочья порвут, что и разглядеть сразу не удастся. Встать между женщиной и модой?
Лучше сразу лечь и закопаться. И поглубже. Так хоть безболезненно будет.
Бить или не бить?
Светлейший не колебался ни минуты.
Конечно бить!
Не просто так! Ему же надо было испытать оружие, которое он получил?
Да он просто обязан!
Потемкин намеревался взять Бендеры, Кишинев, и отправиться на Хаджибей и Аккерман.
И для этого ему требовалась помощь флота.
А коли так…
Где там наш юный гений?
Наполеона долго искать и звать не пришлось. Тем более, что и повод был, и неплохой.
— Ваше высокопревосходительство?
Потемкин смотрел на мальчишку, пожалуй что, по-отечески, даже. Ах, как же давно он сам был так молод! И так же горели у него глаза!
Сколько лет с тех пор прошло?
— Поздравляю вас майором, капитан.
— А…
Наполеон смотрел на протянутые ему эполеты.
— Мундир вам построят, я дам указание, — Потемкин благожелательно улыбнулся.
— Благодарю вас, ваше…
Благодарности Потемкин любил. И в этот раз выслушал, и улыбнулся.
— Служи, майор, за Матушкой-императрицей награды не забудутся. А теперь поговорим о другом. Сколько у нас сейчас твоих «бонапарт»?
Наполеон задумался.
— Штук пятьсот, может, уже и больше. При неограниченных-то возможностях!
Потемкин понял все правильно.
Одно дело, когда делаешь сам, чуть ли не на коленочке. Но если за тобой — государство?
То-то же!
— Сколько сможем отдать на корабли? Сколько оставить себе? Как быстро сможем изготовить еще?
Наполеон отвечал быстро и толково.
В принципе, ничего там такого сложного нет, картечь — не драгоценный камень, бери, да лопатой греби. Трудности вызывают корпус и взрывная трубка. Но умельцев в армии хватает, так что…
Нет, это уже не трудность.
— Я хочу часть снарядов отдать на корабли, пусть испытают, и в морском бою, и против наземных укреплений.
Наполеон кивнул.
— Да, ваше высокопревосходительство.
— И с Бендерами надо решать.
— Только прикажите, ваше высокопревосходительство!
— И прикажу, — Потемкин даже и не сомневался. — В Бендерах стоит сильный гарнизон, шестнадцать тысяч человек под командованием Исмаил-паши. Если сможем их сломать…
Наполеон кивнул.
Он о чем-то напряженно размышлял, потом решился.
— Ваше высокопревосходительство, вы позволите?
— Да.
— Можно мне… у нас есть чертеж крепости?
Потемкин не возражал. Наполеон подумал некоторое время…
— У нас есть достаточно судов. Хорошо ли укреплена крепость с реки?
Григорий Александрович понял идею моментально.
— Мы можем это сделать. Но надо будет — быстро. Если к ним поднимется помощь от Хаджибея… уже нам придется солоно.
Наполеон кивнул.
И принялся излагать свой план.
— Мадам Изида?
— Она вернулась?
— Невероятно!
— Быть не может!
— Надо сходить… ну вы понимаете…
Варя медленно шла по улице, наслаждаясь летним теплом. Следом за ней шествовали двое мужчин, одетых в египетском стиле. Ну да, Митчелл и Федот, оба в черном, оба с тюрбанами на головах, оба с кривыми мечами, все трое загримированы, потому и время она выбрала вечернее.
Варя дошла до Гревской площади. Собственно, ради этого и все затевалось.
Вот и эшафот.
Женщина медленно поднялась по деревянным ступенькам, преодолевая отвращение. Да что там, омерзение…
Господи, сколько ж людей тут простилось с жизнью, на потеху толпе.
И она сейчас тоже развлекает людей. Надо это честно признать.
— Горе, горе тебе, о Париж! Горе тебе, несчастная земля. Поднимается ветер, он несет с собой бурю! Светит на небе алый глаз беспощадного Сета! Летят жизни, словно опавшие листья. Опускается тяжелый нож, катится голова, льется королевская кровь. Алая кровь венценосцев! Гнев и страдание, боль и отчаяние, кровь и слезы вижу я! Опускается нож, и этот нож переживет века! О, творение ужасного доктора! Помни, чудовище, порожденное тобой, может пожрать и тебя! Но утешься, несчастное место. Скоро, совсем скоро ты вздохнешь спокойнее. Ты будешь спать и видеть кошмарные сны. А ужасную реальность будет видеть совсем другая площадь, площадь короля-оленя. Спите, несчастные души, не тревожьте покой живых! Пусть прах этого места развеет алый ветер Сета! Ветер поднимается, спасайтесь, несчастные!
Варя медленно встала и сошла с помоста.
И пошла обратно, к дому мадам Изиды.
Зеваки смотрели, показывали пальцем, потом один из них, самый храбрый, решился подняться на помост — и вскрикнул.
Под его ногой просели доски. Там, где стояла на коленях женщина…
Словно черный круг выгорел.
Варя думала еще и куриную кровь разлить на плахе, но решила не пережимать. Хватит и кислоты, которую она аккуратно вылила рядом с собой на доски. Отлично получилось.
Черные, обугленные, хрупкие!
Варя позволила себе чуточку расслабиться, только когда оказалась в своем доме. Выдохнула, упала в кресло.
— Уффф!
— Получилось, барыня?
Федот плеснул ей компота, и себе тоже налил.
— Спасибо, — кивнула Варя. — Не знаю. Посмотрим, кто придет первым.
Она думала про вожаков революции. Или про аристократов, которые примкнули к ней.
Не угадала. Или — наоборот?
Той же ночью постучался в ее дверь — Шарль Морис де Талейран-Перигор.
— Мадам Изида, вы позволите?
Про гадалку он узнал практически сразу. И решил воспользоваться случаем.
Варя улыбнулась ему из-за стола.
— Вы решили проверить, я ли это, монсеньор? Вам пересказать наш разговор?
Талейран пожал плечами.
— Я бы не отказался.
— Вовремя предать — это предвидеть, — тихо сказала Варя. — Вы уже предвидите, монсеньор?
— А вы — нет?
— Меня же не арестовали — пока, — улыбнулась Варя сильно накрашенными губами.
— Хотели.
— Знаю. Риск пока еще есть, но у меня нет выбора. Я должна быть здесь и сейчас, остальное менее важно.
— Забавно. Почему же?
— Сейчас многое зависит от моего выбора. Вы никогда не задумывались, монсеньор, что дар тоже обязывает? Чем вы платите за власть? Чем я плачу за возможность видеть будущее?
— Даже так? А если вас убьют?
— Тогда Маат бросит мою душу на весы судьбы, и увидит, что она легче пера. И я взлечу вверх, в лучи Осириса.
— Вам не страшно?
— Страшно, монсеньор. Я слишком мало сделала, я могу сделать больше. Но… есть вещи, которые надо делать. Потому что долг привел тебя сюда.
— Долг…
— Да, и еще это странное слово — совесть, — рассмеялась Варя.
— Никогда о таком не слышал. Это что-то съедобное?
— Но очень, очень невкусное, монсеньор. Никогда не применяйте этот ингредиент в своих блюдах.
— Не буду. Обещаю. Что ж, погадайте мне, мадам?
Варя послушно взяла карты, коснулась пальцев Талейрана.
За окном сильно зашумело, ударила в стекло то ли ветка, то ли ночная птица.
— Я не пущу его, монсеньор, — шепнула Варя. И принялась выкладывать карты.
Хотя что можно предсказать этому пауку?
Не укусил бы, уже хорошо…
Час спустя Талейран уходил из дома гадалки со странным послевкусием. Но этот раз платком он не обошелся, оставил в чаше для богов тяжелый кошелек.
А в голове вертелась только одна фраза.
«Не приговаривайте короля, монсеньор, весы шатаются, и увенчанный двойной короной еще вернется».
Вернется?
Что ж. Учтем.
Талейран и так собирался быть осторожным. Теперь — будет вдвойне
— Она вернулась⁈
Короля эта информация не заинтересовала.
Гадалка вернулась?
Ну, так что же? Ее не получится уже арестовать и бросить в Бастилию, да и самой Бастилии больше нет, ее разбирают на части.
Пусть ее… гадалке повезло.
А вот Мария-Антуанетта вцепилась в маркиза де ла Файетта. Или просто в гражданина Лафайетта, как его теперь звали.
— Маркиз… то есть гражданин, умоляю, помогите мне!
— Что вы хотите, гражданка Капет?
Можно кричать об идеалах революции. Но маркиз все же оставался мужчиной. И не смог бы отказать королеве в просьбе. Тем более…
— Ничего особенного. И если хотите, можете присутствовать при нашей встрече, мне нечего скрывать.
— Вы хотите с кем-то встретиться?
— Да!
— Но с кем?
— В Париж вернулась мадам Изида Марэ. Вы слышали о ней?
— Н-нет…
— Это гадалка. И… я ей верю. — По щеке королевы скатилась хрустальная (от жемчужной пудры, наверное) слезинка. Плоха та женщина, которая не заплачет в нужный момент по заказу. — Умоляю вас, я просто женщина, мне страшно…
— Я… я постараюсь, — Лафайетт не смог отказать. И принять решение тоже не смог.
А потому отправился за советом к человеку, который в Париже знает все и вся.
Епископу Отенскому.
Талейрану.
— Королева просит ее привести?
— Да.
— Ну так почему нет? — пожал плечами Талейран. Он не любил Марию-Антуанетту, он вообще не любил глупых женщин, но понять-то ее можно! В такой ситуации! — Я думаю, можно разрешить.
— Но если она что-то задумала?
— Боже, Лафайетт! Ну что могут задумать две бабы?
— Ну…
— Один раз — можно. Больше королева… то есть гражданка Капет ни о чем не просила?
— Нет.
— Тем более, что один раз королева уже ходила к этой гадалке.
— Даже так?
Улыбка Талейрана в этот раз получилась особенно гадкой.
— Лафайетт, нельзя же так! Вы, наверное, единственный в Париже, кто не слышал эту историю!
— Расскажите, Талейран! Прошу!
Талейран и рассказал, что ему — сложно? После чего экс-маркиз уставился в стену и замолчал. Талейран не тревожил, ждал.
Наконец Лафайетт переварил информацию и выдохнул.
— Еще год назад?
— Даже чуточку больше.
— Бастилия… но тогда это казалось бредом.
— Или злой ядовитой шуткой. И вот…
— Вы считаете, она — настоящая?
Талейран посмотрел в стену. Ответить честно? Или нет? Но Лафайетт понял все сам.
— Вы у нее тоже… были.
— Был.
— Я… я тоже был однажды. Там, в Америке.
— И? — не удержался от вопроса Талейран. Когда сталкиваешься с чем-то таким, непостижимым, становится интересно. И хочется заглянуть еще и еще. Или — страшновато? Но он ведь ничего не боится… правда?
— О таком лучше не рассказывать. Но там тоже был… настоящий. Есть у них такое… вы слышали о культе Вуду, Талейран?
— Нет.
— И хорошо. Лучше о таком не знать. Не слышать. А эта… откуда?
— Египет. Она называет себя жрицей Изиды и говорит, что видит будущее.
— Все может быть. Что ж… я устрою королеве эту встречу. И посмотрим, чего стоит эта гадалка.
Потемкин рисковал. Но… так ли уж сильно?
Да, если он проиграет здесь, считай, он может уступить первенство Румянцеву. Но… у него уже есть этот юный гений, и новый снаряд. Так что это будет не проигрыш, а небольшое отступление.
Почему бы не попробовать?
Если что — скажет, испытания провести хотел.
У него есть пара десятков галер, есть несколько десятков казачьих стругов… и?
Пушек хватает.
На галерах установить побольше, на стругах — поменьше. И в добрый путь.
Пятого августа Потемкин отправил Исмаилу-паше ультиматум.
Или вы сдаете крепость, или — не обижайтесь. Вас перебьем, крепость возьмем, а условия сдачи будут уже другие.
Исмаил-паша сдаваться не собирался. Гарнизон у него большой, есть возможность отсидеться…
«Бонапарту» он не учитывал.
С реки можно бы обстреливать картечью, но это не та сила.
С берега… можно пробовать брать крепость в лоб! Да пожалуйста! Разбивайте головы о стены!
Можно осаждать, но это долго, а Великий Визирь придет на помощь! У него сто тысяч человек, и кто против него? В пять раз меньшее войско австрийцев?
По храбрости что союзнички, что турки друг друга стоили — хоть ты засекай, кто быстрее удирать будет. Так что Исмаил-паша почти не рисковал.
Но…
Новый снаряд летел дальше. А разрушения, которые он производил, были страшными. Улицы Бендер мгновенно опустели. «Бонапарта» не щадила никого, а казаки били, не давая перерыва.
Полсотни стругов — это серьезно.
Их с избытком хватило перекрыть реку и отстреливать крепость практически непрерывно. Только за первые сутки Исмаил-паша потерял более тысячи человек убитыми и раненными.*
*- я видела план крепости. Она одной стороной просто примыкает к реке, конечно, стены там есть, но навесными ее обстреливать с Днестра было одно удовольствие. А уж шрапнелью-то! Убийственно! Прим. авт.
А уж когда начали бить с галер единорогами!
Вся территория крепости отлично обстреливалась с Днестра, а русские приноровились, и перелетов не случалось. И — пошли на штурм.
Специально пристрелялись, а уж потом и сигнал дали.
И войска двинулись.
Казаки под командой генерал-поручика Самойлова выбили турок из северного форштадта. Дальше пройти не успели, Исмаил-паша понял, что так ему в два дня придет конец, и турки замахали белым флагом.
Потемкин спорить не стал.
Такой уж они некрепкий народ! Кричат громко, выглядят грозно, а как надавишь посильнее, так сразу и ломаются!
Но условия он поставил уже более жесткие.
Крепость — сдать.
Гарнизон… отпустить? Нет уж! До конца войны — сидите в плену. Лови вас еще второй раз! И нечего тут сведения о военных новинках разносить! Понятно, долго секрет не удержишь, но хоть на эту войну хватило бы!
Так что…
Мусульманское население, впрочем, Потемкин пообещал тоже отпустить после окончания войны. При условии, что выдадут всех русских пленных, рабов, всех, кто захочет стать русским подданным.
Исмаил-паша скрипел зубами, но пришлось соглашаться.
Седьмого августа Потемкин отписал императрице о взятии Бендер и принялся думать, что делать дальше. Хотя… чего думать?
Бить надо!
И Светлейший взялся за перо.*
*- в реальности описанные события протекали не так энергично. Но Потемкин был человек увлекающийся, так что… он — мог. Прим. авт.
Когда к Варе заявился маркиз де ла Файетт, она искренне удивилась.
Вроде пока рано? Или что-то случилось непредвиденное?
— Мадам Изида Марэ?
— Да, гражданин Лафайетт.
Гражданин расплылся в улыбке.
— Вы меня знаете, гражданка?
— Вы хотите об этом поговорить? — сощурилась Варя.
— Нет, гражданка. Вас хотела видеть гражданка Капет.
Варя задумалась на пару секунд, потом вспомнила.
— Ее величество?
Маркиз сморщил нос.
— Бывшее величество.
Варя вздохнула.
— Королева может потерять голову, гражданин. Но не корону. Вы можете лишить ее титула, но вы не можете изменить ее кровь, сияющую золотом. Амон-Ра благословил ее при рождении, и двойная корона увенчала светлое чело. Пусть кричат на площадях — право рождения превыше обстоятельств.
Лафайетт сморщился, словно откусил лимон.
— Я надеюсь, мы потом поговорим, гражданка Марэ. Так вы едете?
— Сейчас?
— Да.
— Дайте мне минуту, — попросила Варя. Осторожно сложила в сумочку карты, хрустальный шар погладила, но оставила, подумала, взяла со стола мешочек с рунами, так на всякий случай.
Маркиз наблюдал.
Варя накинула плащ и повернулась к нему.
— Я готова, гражданин.
— Так быстро?
— Там, куда вы меня повезете, не нужно пышное платье, гражданин. Да и негоже это — разодеваться в шелка, когда народ голодает.
Маркиз смотрел с сомнением.
С одной стороны, Варя говорила то, о чем он и сам думал.
С другой…
А кто сказал, что ему нравилось все, что она говорила?
— Прошу вас, мадам Марэ.
А руку подал. И поддержал привычно, как равную.
И Варя поблагодарила его улыбкой, как равного. Куда ж девать эти рефлексы?
Мария-Антуанетта смотрела на гадалку тоскливыми глазами.
Варя тоже смотрела грустно.
Ну а что она может сделать? Вот по-честному?
Спасти? Помочь? Вернуть все в обратный зад, как в общаге говорили?
Да ничего она не может, она тут просто дурака валяет! Ну и бабло рубит.
— Я попросила маркиза привести тебя сюда. Меня бы не выпустили.
Варя кивнула. Нет, не выпустили бы. Даже и не сомневайся. Все, с приездом. Отсюда вы только на гильотину выйдете.
— Я к вашим услугам, королева. Жизнь, здоровье, сила.
— Пока все сбывается.
— Королева, я не лгу увенчанным двойной короной.
— Корона покатилась…
— Голова пока цела.
— Пока, — горестно прошептала Мария-Антуанетта. — Скажи мне, гадалка, ты и вправду говорила тогда… ты видела?
— Королева, жизнь, здоровье, сила. Ты можешь еще изменить судьбу. Свою, мужа, детей. Твое право, твой выбор.
Мария-Антуанетта вздохнула.
— Понимаю. Скажи о другом, — королева оглянулась на де ла Файетта, на охрану, которая тоже вовсю грела уши. — Мой путь… я могу его пока еще изменить?
— Если позволишь взглянуть, королева, жизнь, здоровье, сила.
— Располагайся, — Мария-Антуанетта повела рукой в сторону столика.
Карты Варя тоже достала. И толстую свечу из белого воска, и чашку попросила принести с водой… было сделано, сразу же.
Начала, правда, с карт.
Расклад не сильно улучшился, но несколько сердец в общую черноту все же попали.
— Королева, жизнь, здоровье, сила. Пока слишком много опасности. Но шансы есть. Если и не изменить свою судьбу, то хотя бы спасти детей.
Королева молча кивнула.
— Я… я постараюсь. Что-то можно сделать, чтобы получилось?
Варя кивнула.
Глупо, конечно, но…
— Смотри сюда, королева, жизнь, здоровье, сила. Рядом с тобой злобный Сет, он пляшет, он поднимает бурю, и в ней слишком легко сгинуть. Я не могу его остановить, я жрица Изиды, а не слуга Осириса, мне не сразиться с алым змеем. Не одолеть. Я могу видеть, но я бессильна перед его клыками, я очи, но не рука, я тропа, но не щит и не копье.
Слушали все внимательно. Даже те, кому не надо бы. Ну и пусть, все равно… мужики! Вслух они никогда не признаются, что верят в гадания.
— Шансы есть, но их мало, так мало… я попробую дать тебе защиту, но умоляю не забывать о том, что уже сказано.
Варя с намеком коснулась золотого браслета на запястье. Королева сглотнула и решительно кивнула.
После этого Варя устроила спектакль.
Плавила свечу, капала белым воском в чашу, просила у королевы каплю крови, потом вода в чаше полностью побурела от крови, пришлось вылить в камин с надлежащими словами, и еще раз повторить обряд.
На второй раз вода только чуть порозовела.
На третий осталась прозрачной.
Варя вытерла каплю пота, которая стекала по виску. Сволочь, грим же смажет! Но тут и правда жарко… даже в ее наряде. Опять же, она и вокруг королевы ходила по ходу солнца, и молилась, и богов заклинала… жаль, стихи почитать нельзя, но перевести она их не сможет, а русский использовать слишком опасно. А то бы она им Гумилева забабахала, у него как раз про Египет есть. Ничего, она и так, текстом обойдется! *
*- есть-есть. Николай Гумилев, Египет. Прим. авт.
— Королева, жизнь, здоровье, сила, у тебя есть защита, но… ненадолго. Сет не выпустит добычу из своих колец. Я могу временно прикрыть тебя, но… это ненадолго, и потом он вопьется еще яростнее. Еще злее.
— Я понимаю. Что ж… я благодарю тебя, гадалка. Прости, не могу тебе ничего подарить, я не вольна ни в чем.
Варя взмахнула рукой, сверкнула золотая кобра.
— Прядь волос, увенчанных двойной короной будет мне достойной наградой за труды, о королева, жизнь, здоровье, сила.
— Это я могу тебе подарить.
Мария-Антуанетта лично отстригла у себя прядку волос, перевязала лентой и положила в конверт.
Варя склонилась в глубоком поклоне.
— Королева, жизнь, здоровье, сила, я буду молиться Изиде. Помни, помощь придет, когда сгустится тьма.
Пусть она хотя бы надеется. Хотя бы так. Страшно это — обреченность.
Мария-Антуанетта кивнула.
— Я запомню. И благодарю тебя, гадалка. Ты старалась мне помочь, и мне жаль, что я не послушала.
— Королева, жизнь, здоровье, сила, это не в первый раз. Потому я и уехала из Египта, что мои слова не всегда угодны носящим священный уреус. Нет, не всегда.
— Прости меня, Изида. И — прощай.
— Прощай, королева, жизнь, здоровье, сила. Да пребудет над тобой милость Изиды и ее щит.
Варя выходила из Лувра с одной только мыслью.
Будем надеяться, ее не попросят никому погадать? А то у нее соль трехвалентного железа закончилась. И марганцовка… как тут кровь лохам показывать? Не с себя же сцеживать?
Никаких нервов не хватит с этими королями.
Дорога обратно прошла в молчании. Де ла Файетта прорвало уже, когда они зашли в дом. Да-да, именно он доставил мадам обратно. И проводил, конечно.
— Я не верю гадалкам.
— Я не верю людям, которые отказываются от своей крови во имя чужих идеалов.
Де ла Файетт аж шарахнулся.
— Я… да как вы смеете?
— Говорить вам правду, маркиз? Или вы уже не маркиз? Гражданин? Так уговорите свою кровь стать не алой, а черной. Получится? И не говорите, что у вашего черного друга — кровь алая, а душа белая.
— Откуда вы знаете?
Варя покачала головой.
Откуда-откуда, оттуда! Прошла по комнате, опустилась за стол, положила перед собой колоду, ту самую, которой недавно касалась Мария-Антуанетта.
— Скажите, маркиз, каково это — разрушать свой дом во имя чужих идеалов? Станет ли вам легче, когда на ваших руках окажется кровь увенчанного двойной короной?
— Вы ведь долго жить будете, очень долго. И помнить… согреют ли вас идеалы?
Маркиз посмотрел на свои руки. На Варю.
— Ты все лжешь!
— Хорошо. Я все лгу. Так может, маркиз, вы прикажете отвести меня в Бастилию? Ах да, вы же ее разрушили. Но я лгу.
Варя медленно выкладывала карты на стол. Палач. Повешенный. Колесо судьбы. Хорошо пошло!
Маркиз побледнел.
Ну да, ну да…
Про предсказанное падение Бастилии он слышал. От кого?
А от той же служанки, которая толком ничего не поняла, но язык у нее оказался без костей.
— Ты…
— Вы долго проживете, хотя революция зацепит и вас своим крылом. Вы останетесь в веках. А что останется в вас, маркиз?
— Ты не должна так говорить!
— Прикажите отправить меня в Тампль, маркиз. Или куда там сейчас у вас принято? — в голосе Вари звучала откровенная насмешка. — Знаете, что самое забавное? Вы и подобные вам мечтатели разрушают свой мир, чтобы потом горько оплакать его развалины. Вы не станете исключением.
Варя откровенно путала Лафайетта и Лафонтена, да и плевать на обоих. Но предсказание сделала без малейших сомнений.
Любой революционер рано или поздно оказывается у стенки.
Готовьсь, цельсь, пли…
Жалко?
Нет. Других они приговаривали с тем же энтузиазмом.
— А если прикажу?
— Прикажите.
Маркиз стиснул кулаки.
— Вы…
Варя покачала головой.
— Что вы хотите услышать, маркиз? О чем? Вы ведь сами творите историю, и плевать вам, что под ее копыта падают головы, иногда хорошо знакомых вам людей. Скольких уже перемолола мадам Гильотина? Вам ведь хочется другого? Чтобы я сказала — вы идете правильно? Но я не могу этого сказать. Просто потому, что вы — человек, а не душа Франции.
Лафайетт вздохнул, и расслабился.
— Действительно, мадам Марэ, тут я не прав. Этого вы знать не можете.
— Не могу. Я просто вижу воду моря в ваших глазах и горькую соль на ваших губах. А море это или слезы… вас будут чтить и не забудут. Но и вы равно не забудете ни о чем. А ведь захочется.
— Как я умру, мадам?
— И тут я вас не утешу, маркиз. Своей смертью.
— А вдруг наоборот, обрадуете?
Варя покачала головой.
— Нет, маркиз. Для вас было бы приятнее — сейчас, в полете, на скаку, и упасть, зная, что вы отдали свою жизнь за свободу. А когда увидите, к чему это приведет… нет, вам будет намного больнее — потом.
— Вы жестоки, мадам.
— Я могу солгать вам, но дар потеряю. Вот и весь сказ.
— Очень жестоки.
Варя развела руками.
Ну как, как объяснить этому чудику, что против закона не попрешь?
Революция — это свинья, которая пожирает своих детей. Плевать на век, страну и лозунги, закон — один для всех.
— Жалейте невинных, маркиз. Тогда и вас когда-нибудь пожалеют. Вот и все.
Маркиз откланялся и ушел.
Тяжелый золотой браслет Варя хозяйственно прибрала потом из чаши. Историческая ж реликвия! Надо потом записочку приложить! Вот потомки-то порадуются через пару веков! Бабка не промах была, нагребла сувениров!
Революция, будь она проклята.
Пятнадцатого августа генерал Гудович получил приказ о взятии Гаджибея. Шестнадцатого августа вышел из Очакова, двадцать шестого дошел до замка, и обнаружил, что его войско вполне-вполне может обстреливать с моря турецкий флот. Очень уж место удобное.
Так что авангард под командованием генерал-майора де Рибаса аккуратно обошел замок, и встал так, чтобы их с моря не достали. Заодно и поставили батарею, чтобы турок гонять.*
*- Дерибасовской улице и русскому городу Одессе большой привет. Прим. авт.
А что?
С моря можно обстреливать русских?
Значит, русские в ответ вполне могут обстрелять корабли. Подавили огонь с моря, и спустя две ночи двинулись на штурм. Ночью, чтобы было меньше возможностей для обстрела, генерал-майор Воейков отправился на штурм предместья. Турки встретили его огнем, майор отправил солдат в штыковую, и турки быстро оставили свои укрепления.
Турецкий флот, обнаружив такую картину, попробовал сменить диспозицию, и начал снова обстреливать атакующих.
Де Рибас приказал русской батарее также переместиться, и артиллеристы начали так удачно обстреливать турецкий флот, что очень быстро корабли спустили флаг и сдались.*
*- и шрапнели не понадобилось. Так и было в реальности. Прим. авт.
В это время к замку подошли главные силы Гудовича, и почти вежливо предложили сдаться. Направленные на замок пушки в расчет брать не стоило, конечно, турки же их совсем-совсем не испугались! Просто согласились, что да, лучше сдаться.
И тоже спустили флаг.
Гудович занял крепость и собирался отписать о том Светлейшему, когда у нему и подошло подкрепление.
Странное, правда, но — какое прислали!
— Я не оставлю вас, дорогая мадам!
— Это приказ, Мария!
Мария-Антуанетта впервые в жизни выглядела так решительно. И так говорила.
— Но как…
— Ты уезжаешь вместе с де Полиньяками. И попробуй только возразить мне или вернуться!
— Но…
— Если что-то… Мария, я умоляю тебя, — Мария-Антуанетта взяла подругу за руки, поцеловала в лоб. — Я хочу, чтобы ты заменила моим детям мать. Гадалка сказала, что они выживут. Хотя бы моя дочь… ты хочешь, чтобы она оставалась совсем одна?
— Нет, дорогая мадам.
— Тогда поклянись мне! Ты не вернёшься, даже если я сама, лично напишу тебе! Не вернешься! Ты дождешься конца этого ужаса, найдешь мою дочь и лично ей, понимаешь, именно Шарлотте расскажешь, что и где мы для нее оставили!
Принцесса де Ламбаль вытерла слезинку.
— Да, дорогая мадам.
— Иди, Мария.
Мария-Антуанетта держала спину и смотрела вслед подруге.
И кто бы знал, чего ей это стоило?
В стране было неспокойно, продолжались крестьянские восстания, по улицам гуляли вооруженные люди. Из рук в руки переходили мерзкие революционные листки «La France libre» и «Le Patriote français», в которых призывали вершить революцию как можно более жестоко.
А они ждали.
Уехать теперь не получится, не так легко! Ах, почему она не настояла? Сейчас могла бы сбежать в Австрию! Иосиф, хоть и не слишком хорошо себя чувствует, не откажет им в приюте!
Чего она ждала?
Ах, чего⁈
И этот… Марат!
Разоблачение заговора с целью усыпить народ!
Ах, можно подумать, кто-то усыпит тигра-людоеда! Он не уснет!
Он уже проснулся, уже отведал крови, уже порвал горло несчастному де Лонэ, и де Совиньи, и это Мария-Антуанетта просто не всех знает… Боже, как страшно!
Пресвятая Дева Мария, спаси Францию!
Спаси хотя бы не саму Марию-Антуанетту, но хотя бы ее детей!
Но ответа нет.
А революционные речи становятся все горячее, и королеве страшно! И Марию де Ламбаль она отпускает с громадным удовольствием.
Пусть не возвращается!
Если им удастся обыграть судьбу хотя бы в этой малости… им удастся и все остальное!
Пусть она спасется!
Пожалуйста, ну хоть кто-то… прошу тебя, Господь!
И снова молитвы, молитвы, и дети, которые в отчаянии жмутся к матери, они не понимают, что происходит, особенно младший, и боятся. И Мария-Антуанетта не отпускает их от себя.
Плевать на этикет!
Плевать на балы и развлечения, на все! Даже если у нее осталась неделя! День!
Пусть это будет у ее детей! Пусть это будет у нее!
Ферзен не дает о себе знать, но Мария верит любовнику… нет, любимому мужчине! Отцу ее маленького сына.
Ей надо дождаться. Просто немного потерпеть.
Она справится. Ради детей — она справится! И Мария-Антуанетта беззаботно улыбается.
Она мила и очаровательна, она щебечет о танцах и музыке, и даже Робеспьер, один из самых остервенелых революционеров, даже он смотрит на Марию-Антуанетту, скорее, равнодушно.
С отвращением, но и только. Без ненависти. *
*- в этой истории не случилось скандала с ожерельем королевы, и это снизило градус ненависти. Прим. авт.
Мария-Антуанетта ждет. И потихоньку уговаривает супруга. За столько лет она уже знает, что сказать, как сказать, как посмотреть, чтобы Луи, глупый Луи, поддался на ее уговоры. И согласился уехать с ней. Или хотя бы отпустить их с детьми!
Она справится.
Она обязана справиться.