— Что ты о мальчишке знаешь, Виллим?
Наедине Потемкин не стеснялся спрашивать, да и разговаривали генералы чуточку иначе. Не то, чтобы они сильно ладили, но друг друга ценили, а это главное.
— Мальчик, по-моему, из дворянского рода. Он не уточнял, просто сказал, что род его очень древний, как отца, там и матери, кажется, связаны с кем-то из италийских князей.
— Ага. Это я учту, — кивнул Потемкин.
Так-то Наполеон и сам дворянство может получить, и личное, и потомственное, но… если он УЖЕ из дворян, дело упрощается.
— Отец его хотел для второго сына военную карьеру, семья у них не слишком богатая. Он учился в Парижской военной академии, окончил ее… он не француз, а с Корсики. И к нему не слишком хорошо относились. Потому он решил завербоваться в Россию.
— Повезло, — прокомментировал Потемкин. — Еще что?
— Отец у него умер. Семья вроде как, решила все продать и переехать в Россию, жить дальше.
— Еще лучше.
— Вроде как у них тут какие-то старые друзья есть, они и подсказали, и помогли переехать.
— Не знаешь, кто именно?
— Не спрашивал. Но письма он им писал, это было.
Потемкин кивнул.
Ну, ежели нужный человек УЖЕ с Россией связан, так чего ж плохого? Пусть и живет, и служит… кстати! Можно с матушкой императрицей поговорить, вот эти, отвоеванные земли все равно после войны заселять придется, пусть она тут, на окраине империи, маленькое поместье Бонапарту пожалует. Поди, заслужит мальчик!
Уже заслужил!
А что отслужит так и без сомнения!
— В службе прилежен, со снарядами своими всю зиму сидел, думал, прикидывал, и так, и этак. Сам, на свои деньги испытывал… ко мне пришел, только когда получилось у него все. И то, случайно оказалось.
Про случай с опоздавшей батареей Потемкин выслушал с удовольствием.
— Ишь ты. Налетели!
— Как турки налетели, так и полегли. А князь Шаховский пользу в снаряде усмотрел и мне честь по чести представил.
— И его награжу, не обижу, — пообещал Потемкин. — Ну что, готовимся бить врага?
— Как прикажешь, Григорий Александрович. Прикажешь бить — разобьем.
— Что еще про мальчика скажешь?
— Я к нему два раза прислушался, светлейший. И не пожалел. Ежели мне поверишь… перед нами прирожденный военный. Для него война, как дом родной, ему волю дать не страшно.
Потемкин задумчиво кивнул. Ну, коли так…
Дадим и волю, и турок для испытаний…
Война впереди. Может, с этими снарядами, и вправду, легче воевать будет?
А австрийцам — шиш без масла!
— Сам он с австрияками или еще кем пообщаться не рвался? Нам бы пока секрет снарядов придержать, генерал. Хоть до конца этой войны!
Дерфельден качнул головой.
— Нет. Я кое с кем поговорил, приглядывают за ним, но Бонапарте больше делом занят. Снаряд же сделать — полдела, а вот выстрелить им правильно, да попасть… хороший артиллерист. Повезло нам.
Насколько им повезло, генералы так и не узнали.
Но прошение Потемкин отправил в тот же день, да и Екатерине отписал. Таких — надо брать! Франции не надобен? Так нам пригодится! А вы и дальше лягушек ловите! Ква на вас!
Во Франции было не до героев и не до лягушек.
Мария-Антуанетта рыдала так, что врачи опасались и за ее здоровье. И был повод!
Смерть сына.
Маленький Людовик Жозеф скончался четвертого июня. Туберкулез — действительно приговор. Тем более, для маленьких детей. Тем более, когда лечат кровопусканием.
Врачи старались, применяли самые передовые методы и делали, что могли. Но болезнь оказалась сильнее.
Людовик Шестнадцатый слег в постель.
О короле можно было сказать многое, и не все лестное, но сына он любил. Обожал безмерно, и смерть мальчика ударила по нему не хуже, чем топор палача.
Лекари напоили его опиумом и уложили в кровать. К Марии-Антуанетте он не пошел, переживая свое горе — сам. В последнее время супруга слегка отдалилась от мужа, впрочем, это бывало и ранее.
Мария-Антуанетта кружилась в вихре развлечений, балов, она пыталась не думать о плохом…
Умом король ее понимал. Только вот ему это не помогало.
А тем временем…
— Видишь, Мария, все сбывается, что она предсказала. И народ волнуется, и смерть сына может их подтолкнуть.
— Вижу.
Мария-Антуанетта вытерла слезинку.
Она бы выла и по полу каталась от душевной боли, но… но если все правда, плакать было некогда. Надо было искать пути к спасению!
Мария де Ламбаль протянула ей платок.
— Дети найдены, дорогая мадам.
Мария-Антуанетта вытерла слезинку вовсе уж зло и кивнула.
Все правильно.
Первое, что ей пришло в голову — подменить детей. Для этого были найдены девочка и мальчик подходящего возраста, отмыты и поселены в доме Ферзена. Во дворце нельзя — слуги.
Потом заговорщики передумали. Становилось ясно — слишком уж серьезные силы замешаны. У них не получится подменить малышей просто потому, что их узнают. Тот же де ла Файетт, который мутит воду… неблагодарный, а ведь она его принимала!
Тот же Мирабо!
Те же… ох, да много кто!
Заменить детей заранее и увезти — не получится. Только в последний момент… и то — смогут ли? Но пусть будет запасной вариант. Пусть будет!
— Я поеду на воды, — решила Мария-Антуанетта. — В ближайшее время. Мне плохо, я хочу успокоиться, и дети поедут со мной! Я уговорю Луи.
Она бы смогла.
Но она просто — не успела.
— Значит, в третьем сословии нет отцов?
Людовик даже не гневался — сил не было.
Словно все затянула пелена серого густого тумана, и опоры нет, и холодно, и страшно, и словно ты падаешь куда-то, без надежды на то, что подхватят добрые сильные руки.
Не на кого надеяться.
Не на кого опереться.
И вот эти…
Стоят, смотрят!
— Скажите, что я не могу их принять. Не могу.
Сын.
Который не будет больше улыбаться. Который не протянет к нему руки, не скажет: папа…
Сын, которого больше нет.
Не дай Бог родителям пережить своих детей! Людовик не справлялся, уже не мог… он не знал, что депутаты поклянутся продолжать борьбу, пока во Франции не появится конституция.
Не понимал, что у него умер сын, но такие же дети, точно такие же, умирают десятками и сотнями в городских домах и крестьянских хижинах. Не понимал, что другим тоже больно.
Он тонул в своем отчаянии.
Какие штаты? Какие люди?
Да поймите же вы!!!
Я! ТАК! НЕ! МОГУ!!!
Мне больно, БОЛЬНО!!! Ну услышьте меня хоть кто-то, умоляю!!!
Но кому была интересна душевная боль несчастного короля? Аристократы хотели вольностей, банкиры — денег, народ — воли, хотя и не представлял, что это такое. Спираль все туже закручивалась, и генеральные штаты, которые поклялись не расходиться, пока не добьются своего, были даже не первой ласточкой.
Первой искрой.
Фитиль загорелся, до взрыва оставались считанные дни. Но рвануло не там, где ожидали.
Банк восемнадцатого века был совсем не таким, как банк двадцать первого. Но что-то общее, безусловно, есть.
Охрана — шесть человек. Четверо наверху, двое в хранилище.
Конторки, за которыми сидят клерки.
Хранилище с сейфами. Пока не теми, что позднее, здесь нет сканеров, нет рамок, ничего такого нет. Да и сейф без кодового замка. Просто металлический ящик. Ерунда.
Колокол на башне пробил одиннадцать.
Варя прогулочным шагом направилась в банк.
Тимофей шел рядом, нес саквояж, Варя несла зонтик…
Вот и дверь.
Тяжелая, дубовая, ах, эти милые понты! Тем лучше для Вари, тем лучше…
Клерк.
Варя похлопала длинными ресницами.
— Я хотела бы оставить на хранение свои драгоценности… я уезжаю… мое деликатное положение…
Платье в стиле «ампир» отчетливо подчеркивало большой живот. Сейчас такое вошло в моду, опять же, с Вариной и Дашиной руки. Именно платья для дам в деликатном положении.
Удобно, красиво, самое главное, живот не утягивает. Лекари рекомендовали.
— Прошу вас, мадам…
Варя послушно направилась, куда сказали. А на полдороге ахнула, схватилась за живот, выпал из руки зонтик, покатился по полу…
Охрана отвлеклась.
Собственно, того и надо было, и Тимофею, и остальным мужчинам.
Тимофей резко ударил одного из охранников прямым, в челюсть. И с разворота достал второго саквояжем. С металлическими уголками, крепким таким — мало не показалось. И еще добавил.
Еще двух охранников нейтрализовали Митчелл и Федот.
— Всем оставаться на своих местах, — Варя поднялась, и голос ее был холоден. — Это ограбление! Месье, вам не причинят никакого вреда, если вы дадите себя связать. Кто будет оказывать сопротивление…
— Ахрррррр!
Варя бросила в ту сторону косой взгляд.
Митчелл улыбнулся, и выдернул из оседающего на пол тела легкую шпагу, которую до этого прятал в трости.
— Он хотел сбежать, леди.
— Благодарю вас, Джон. Видите, месье, как опасно бегать? Рон?
Федот послушно открыл свой саквояж.
Там оказалась веревка, которую Варя заранее приказала нарезать и сложить поудобнее.
— Ты, жирный, — Варя ткнула пальцем в одного из клерков. — Живо взял веревки и принялся их связывать. Я проверю!
Толстый клерк, который потел так, что капли аж на пол срывались и падали, послушно взял саквояж, и принялся достаточно ловко увязывать своих коллег. Варя усмехнулась, кивнув Митчеллу на комнату отдыха.
Мужчина, недолго думая, достал четырехствольный пистолет и шагнул туда.
Дверь легко открылась, и оттуда послышался его голос.
Потом выстрел.
Потом в общий зал вышли двое.
Управляющий банком Хоттингера и один из охранников.
Варя сощурилась.
— Еще?
— Труп. Сопротивлялся.
Варя даже плечами не пожала.
Наплевать? Нет. Но здесь и сейчас она не может себе позволить никаких чувств.
— Связывайте их. А вы, месье, ко мне. Сколько человек в хранилище?
— Од-дин.
— У кого ключи от сейфов?
— У м-меня. В к-каб-бинете.
Боялся мужчина непритворно. И было чего. Митчелл смотрел так… глаза у него были — словно две дыры в ад. И пистолет он перезарядил почти мгновенно, и в ход его снова пустит — не засомневается.
— Гарри!
Грише и указывать не пришлось, взял павой рукой банкира за шкирку и чуть-чуть подтолкнул.
— Ну!
Ключи оказались у Вари через пару секунд, и она принялась спускаться вниз в подвал, следом за банкиром.
— В-вас найдут, — пообещал мужчина, с трудом сохраняя на лестнице равновесие. Со связанными руками это было сложновато.
— Может быть — мурлыкнула Варя. — Но тебе это никак не поможет, братец.
— А?
— Подумай сам. Англия вложила сюда столько денег, разве не справедливо будет дать нам чуть-чуть взаймы? Как ее лучшим представителям?
Банкир покосился на нее, но сказать уже ничего не успел — спустились.
— Открывай! Гийом!
— Стучи сильнее, — ухмыльнулся Митчелл. Его английский акцент аж уши резал. — Не откроет — убьем тебя, а дверь взорвем. И все равно войдем, понял, кретин?
Был бы кретин — не понял бы.
А так дверь открылась.
Охранник послушно поднял руки, и Митчелл легко увязал его.
Варя прошла к сейфам.
— Ага…
Металлические ящики легко открывали перед ней свои внутренности.
Золото.
Берем, и побольше.
Бумага.
Французские бумажки… плевать. Какие-то расписки?
Проглядывать некогда, но Варя просто сгрузила их в саквояжи. Авось, и пригодятся.
О, а это вообще отлично!
Камешки!
Украшения!
Вот они полетели в саквояж все.
Варя гребла двумя руками, быстро, загружая саквояжи, распределяя груз более-менее равномерно. Митчелл относил старые и приносил новые. Кстати — тоже не пустые.
А Варя почти физически чувствовала, как тикают внутри часики.
Двенадцать тысяч секунд.
Тринадцать тысяч секунд…
Потом они захлопнули двери в хранилище — и почти взлетели по лестнице.
Спокойно, размеренно, пешочком за угол. И снова — за угол.
В переулок, а там вывернуть наизнанку куртки, и вот они уже не синие, а красные, накинуть плащи, и по улице идут уже совсем другие люди.
Можно бы и уехать, но в экипаже слишком мало места.
Митчелл, который оторвал с лица усики, и чинно шел под руку с Варей, улыбнулся.
— Должен сказать, леди, мне очень нравится с вами работать.
За спиной поднимался в небо столб черного дыма.
Ну, не удержалась. Не смогла Варя, не смогла…
А кто бы на ее месте выдержал такое искушение?
Хранилище они не только обчистили, но и подожгли, а гореть оно будет преотлично. Там бумага, там всякое полезное и приятное, там… да много чего там еще погорит!
Выскочить все успеют, а вот потушить… нет, не до того им будет, чтобы ловить, тушить… пока разберутся — там и догорит. Поди потом, разбери, что украли, что оставили?
— Мне тоже нравится с тобой работать, Митчелл, — Варя не кривила душой. Все же между солдатом и убийцей есть большая разница. Солдат готов отдать свою жизнь. Убийца же готов взять чужую, в любой момент времени. И частенько так и поступает.
— Благодарю вас, леди.
— Но у нас еще банк Малле! Не расслабляемся, друг мой, не расслабляемся.
Самое забавное, что сразу никто и не среагировал на ограбление банка Хоттингеров.
Король был в шоке и трансе, ему не до банкиров, пусть их там хоть всех сожрут. Все остальные тоже заняты своими делами.
Полиция?
Оно да, конечно, но… Варя постаралась на совесть. Банк полыхнул качественно и весело, так, что выгорел весь, до донышка. Наверное, не следовало разливать внизу керосину. Но ведь хорошо же полыхнул!*
*- если что, первая перегонка нефти состоялась еще в 1740-х, в Петербургской академии наук. Правда, использовалось, как лекарство. Прим. авт.
Досталось и управляющему, который, от великого ума, попробовал вернуться в хранилище за чем-то особо ценным. И нахалы получили выигрыш во времени. Ровно на один день, который им и требовался. Потому что на следующий день то же самое произошло в банке Малле.
Простите — кассе. В Париже, после Джона Ло к слову «банк» относились резко отрицательно, но какая разница?
Главное, там лежали деньги.
И Варя их взяла.
Сумма оказалась вполне приличной. И встал вопрос, что с ней делать.
Нет, а как?
Сначала в Париже грабят банк, а потом в Швейцарии кладут на счет крупную сумму? Это и революции не надо. Банкиры тебя за свои деньги из-под земли выроют и обратно закопают. Ей-ей, драконов грабить было безопаснее, подумаешь там, бронированная зверюга размером с девятиэтажку! Да фигня вопрос!
А вот банкиры…
Впрочем, это тоже было продумано.
Григорий, Тимофей и Матвей с Игнатом отправились в тот же день. Самой короткой дорогой в Гавр. Там всего-то километров двести, доедут, сядут на корабль — и до Гамбурга. Там и ждать будут.
Вся остальная компания приедет к ним из Франкфурта-на-Майне. И поедут вместе.
Тимофей был резко недоволен, да и Матвей ворчал, но… куда деваться? Вдвоем они с добычей не управятся, разве что потом возвращаться? Но быстро не получится. Пока до порта, пока корабль, по морю, пока там… и как возвращаться? Через революционную Францию?
Впрочем, Федот и Митчелл должны были справиться. Вполне-вполне.
Может, будь Варя поумнее, или осторожнее, она бы и удрала из Парижа, охваченного революцией. Но интересно же!
Понимаете?
Интересно!
Ну а что поделать?
Может, телу тут и под сороковник, но душе-то — нет! И любопытство играет, и хвост ищет себе приключений! И как такие события пропустить?
Варя себе этого никогда не простила бы.
А еще…
Пора возвращаться мадам Изиде Марэ. И еще кое-что… да, уже очень скоро тоже будет ко времени.
Ее императорское величество Екатерина Вторая лениво потянулась.
Вставать не хотелось.
Бывают такие моменты, вот лежать бы и лежать… мальчик был ночью неутомим и так нежен! Просто восхитительное сочетание!
Давно она уж не испытывала ничего столь приятного, так и чувствуешь себя лет на двадцать моложе!
Пожалуй, у нее будет новый фаворит.
Екатерина коснулась сонетки.
Все же пора вставать, приказывать одеваться, и прочее.
А что послать Платоше Зубову?
Перстень со своим портретом, и пожалуй, тысяч десять рублей. Пусть мальчик еще постарается, а далее посмотрим.
Филипп Эльмпт поклонился, глядя на дородную даму.
— Мадам.
Софья де Лафон улыбнулась ему.
Ах, какой мужчина! Вот такого бы для Мари! Внешне не слишком хорош, и глаза какие-то неприятные, и волосы жидковаты, но какая разница? Главное — род, титул, доходы!
— Я вас слушаю, ваше сиятельство?
— Дело в том, мадам, что у вас учится моя невеста.
— Ваша невеста, ваше сиятельство?
Ах, черт побери! Какая досада!
— Наталья Александровна Суворова.
Если бы Филипп достал палку, да и треснул Софью по головушке, и тогда она не была бы так ошарашена.
Суворова⁈
Н-но…
— Да, ваше сиятельство. У нас есть такая воспитанница.
— Я… я понимаю, мадам, что моя просьба не вполне обычна, но мне хотелось бы познакомиться с девочкой. Вы же понимаете, сговор, это надолго…
— У нас такое не принято!
— Мадам, я уверяю вас, я просто хочу увидеть мою будущую супругу! Вы же понимаете, семейная жизнь — это сложно! Пусть она привыкнет ко мне, пусть полюбит… разве это так плохо?
Софья де Лафон готова была заметаться, как крыса, загнанная в угол.
Отказать?
Да, это можно. Но ведь он продолжит добиваться своего. Не так, значит, этак… и может кого-то подкупить! К примеру!
И ему скажут, что нет такой Суворовой!
Истопник, дворник… нет! Отказывать нельзя! Но тогда…
Софья де Лафон прищурилась.
— Ваше сиятельство, это сложный вопрос…
— Но мы ведь можем его решить? — Филипп аккуратно поставил на стол небольшую коробочку. Софья Ивановна приоткрыла ее.
Брошь в виде лилии была хороша. И все же, все же…
— Понимаете, ваше сиятельство, — брошь исчезла в ящике стола. — Я не могу позволить вам видеться с девушкой. Это неправильно. Но ваша позиция заслуживает уважения.
Филипп был с этим полностью согласен. Но к чему клонит эта баба?
— Потому… я могу позволить вам разговаривать и обмениваться письмами. Вы не будете возражать — пока?
Филипп ухмыльнулся. Так он и знал, что выход найдется. А, что там! За деньги для него все сделают!
— Нет, не буду. Для начала.
Софья Ивановна кивнула.
— К примеру… да, сегодня вечером, вы можете прийти в храм, после отбоя. Я прикажу, вас встретят и проведут.
— Так…
— Вы будете… в ризнице. Я вас закрою, чтобы вы не выскочили и не смущали девочку. Вы можете поговорить друг с другом, но и только. Потом Наташа с наставницей уйдут, и я прикажу вас выпустить.
— С наставницей?
— Она не станет подслушивать. Обещаю.
Ах, как же удачно все устроено в католических храмах! Кабинки для исповеди, в которых сиди и разговаривай! Но почему у православных такого нет?
Как неудобно!
— Вы просто возвращаете меня к жизни, мадам! — Филипп расцвел улыбкой.
— Наставницу зовут мадемуазель Мари.
И? Ему-то это зачем?
Софья Ивановна поняла, что до Филиппа не дошло, и вздохнула.
— Если вы захотите что-то узнать о своей будущей невесте кроме того, что она сама вам расскажет, или что-то ей передать, поговорите с мадемуазель.
Ах, вот оно что!
— А через вас… — Филипп сообразил, что это немного неправильно — передавать будущей жене письма через директрису, и осекся. — Простите, мадам. Но потом я смогу поговорить с мадемуазель тоже?
— Вы сможете подождать немного после вашего разговора? Мадемуазель отведет воспитанницу, вернется, выпустит вас и проводит. Заодно вы и поговорите.
Платить двоим, конечно, хуже, чем одной. Но это лучше, чем ничего.
— Благодарю вас, мадам. Вы добры, умны и милосердны.
Это Софья Ивановна и сама знала. Но такое скопище достоинств требует награды, разве нет?
— Вы понимаете, ваше сиятельство, что я нарушаю ради вас законы института?
— У нас говорят, закон, что дышло, куда повернул, туда и вышло, — не удержался Филипп.
Ради него, как же!
Ради денег!
Софья Ивановна, впрочем, все равно не поняла.
— Надеюсь, вы понимаете, что поворачивать — трудно. И будете ценить возможность общаться со своей невестой. Вряд ли ее отец это одобрит.
Переводя на русский язык — плати, гад! Или Суворову настучу!
Филипп сморщился, но кивнул.
А куда деваться?
Будет платить. Главное, чтобы золотая рыбка с крючка не сорвалась.*
*- безотносительно сказок Пушкина. Поэт тогда еще и на свет не появился. Прим. авт.
— Мама⁈ Ты звала?
Софья Ивановна постукивала пером по столу.
— Мари, все достаточно плохо. Садись.
Мари послушалась.
Что случилось-то? Мать узнала о ее похождениях? Или еще что-то?
— Сегодня ко мне пришел его сиятельство Филипп Эльмпт. Он хочет увидеться с невестой. Натальей Суворовой.
— ЧТО⁈
— Да. И я не могу ему отказать.
— Но матушка!
— Кто из девочек самый послушный? Чтобы пошла с тобой и молчала!
Мари задумалась.
— Вот, Лиза Горехвостова, к примеру…
— Отлично. Теперь слушай, что именно ты должна сделать.
Мария и слушала.
А все же молодец у нее мама! Умница просто!
Филиппу в ризнице предсказуемо не понравилось. Тесно, душно, пахнет сильно.
Ничего, потерпит.
Зато в окно видно, как торопятся к храму две фигурки.
Примерно одного роста, в плащах с капюшонами, лиц не видно, что ж, это и понятно. Одна, надо полагать, девочка Наташа, а вторая — та самая наставница?
Вот они исчезли из вида, скрипнула боковая дверь, потом кто-то стукнул костяшками пальцев по двери.
— Ваше сиятельство?
Мадемуазель Мари?
— Нет-нет, это я, Натали…
Филипп приосанился, хотя через дверь его видно не было, расправил плечи.
— Натали, вы позволите вас так называть? Умоляю вас, простите мою смелость!
Сразу про сговор он решил не упоминать. Кто их знает, этих девчонок? Вон, Сонька какая дура! Может, и эта не умнее?
Нет, он лучше помолчит. А скажет о другом.
— Когда я увидел вас на прогулке, во мне просто все перевернулось…
Ну ведь должны они гулять, правда⁈
Девица слушала.
Филипп разливался соловьем.
Эх, чего не сделаешь ради выгодного брака? Пой, Филя, пой!
Мадемуазель Мари оценила по достоинству.
Да-да, именно она.
Почему нет? Филипп же не мог видеть из ризницы, кто с ним разговаривает. Тень в плаще — и все тут. Шепот меняет голос, опять же, Мари говорила по-французски, так, на всякий случай. Она знала, крохотный акцент у нее остался, будет плохо, если этот Филя окажется наблюдательным.
Елизавета ждала в притворе, какая ей разница, где сидеть? А Мари проговорила с Филиппом целый час. А ведь и правда — интересный мужчина! И должен достаться этой дуре!
Она не согласна!
Может, и правда? Ей самой такое пригодится?
Наконец, она распрощалась.
Две тени вышли из храма, и мадемуазель вернулась сюда уже одна.
Скрежетнул засов на двери ризницы.
— Мадемуазель, — Филипп поклонился.
— Ваше сиятельство, — присела Мари.
Филипп приосанился.
Перед ним стояла хрупкая невысокая девушка, с большими глазами. Плащ с капюшоном придавал ее облику некую романтичность (заодно и прикрывал капюшоном жидковатые волосы, но это неважно), на розовых (подкрашенных) губках играла нежная улыбка.
А хорошенькие тут воспитательницы.
— Позвольте предложить вам руку?
— Благодарю вас, ваше сиятельство.
— Можно просто — Филипп Иванович.
— Вы так добры!
Мари нарочно говорила в этот раз четко и по-русски, подчеркивая акцент.
— Натали сказала мне, что очень вас любит.
Сама себя не похвалишь — так и проходишь, как оплеванная.
— Я ее тоже люблю. Она чудесная девочка, добрая и умная. И отзывчивая… о, я так рада, что отец нашел ей столь благородного человека! Натали заслуживает всего самого лучшего!
Мари тоже. Только вот папаша о ней не позаботился. Самой придется…
Филипп расправил плечи.
— Мадемуазель, умоляю, расскажите мне о Натали подробнее? Что ей нравится, что не нравится, что она любит? Что ей можно подарить, не нарушая устава вашего института?
Мари того и надо было. Ты главное, начни разговор, а я уж найду, как тебя зацепить!
Соловушкой запела, речкой разлилась.
Филипп слушал.
Так и прогуливались еще полтора часа, даже побольше, пока часы полночь не ударили. И еще завтра договорились встретиться. Чтобы Мари письмо его невесте передала.
Пускать такое важное дело, как свадьба, на самотек, Филипп не собирался.
Выспаться Мари не удалось. Софья Ивановна позвала к себе дочку еще до завтрака.
— Ну?
— Птичка попалась, — кивнула Мари. — Я с ним сегодня встречусь, потом переписываться будем, ну и пару раз еще надо будет устроить встречу.
Софья Ивановна кивнула.
— Да. До зимы у тебя есть время.
— До зимы? Маменька?
— Дальше будет опасно. Пора убивать нашу воспитанницу. Скажем, осенью ее просквозит, мы вызовем лекаря, Наташа поправится, но потом ей внезапно станет хуже, и в начале зимы она скончается. О чем мы и напишем и ее отцу, и ее жениху.
— Но матушка!
— Я все обдумала, Мари. Нам просто повезло, что Эльмпт — такой доверчивый. Но долго его морочить не получится, ты же понимаешь!
Мари понимала. Вздохнула, потерла лоб.
— А Суворов?
— Не один, так другой. Война, говорят, в следующем году закончится, так что надо заранее… ты понимаешь.
Мари понимала.
Если Суворов сюда приедет, ему отказать не получится. А кого ему показать, если дочь где-то сгинула? Другая девчонка не пройдет!
— Хорошо, матушка.
— У тебя еще будет возможность после ее кончины встретиться и с Эльмптом, и с Суворовым, отдать ее вещи, письма, памятки… придумаем, что именно.
— Да, матушка.
— Кого зацепишь, того и будем брать!
— А как, маменька?
— Как-как. Бецкому в ноги кинусь, тот императрице пожалуется…
— Тогда лучше бы Эльмпта?
— Пробуй! Сама понимаешь, замуж выйти можно, но с ним же потом и жить придется! И нужно, чтобы он не гневался на тебя, а сочувствовал, чтобы хоть как, но принял. Полюбил… это если получится. Все верно, Суворову еще развод получать, но если с Филей не получится, то можно и с генералом попробовать. Тут уж хуже не будет.
Мари кивнула.
Да, время шло, часики тикали, они и в пятнадцатом столетии тикали, и в восемнадцатом, и три века спустя не заткнутся, гады со стрелочками! Пора, пора определяться.
И Мари очаровательно улыбнулась.
— Я пойду, матушка? У меня сегодня еще встреча с… женихом.
— Главное, помни, что ты у меня девушка достойная, и никаких поцелуев без любви.
Ну, этому Мари и учить не надо было.
— Да, матушка.
— Хорошо. Иди.
— Дашенька, ты уверена, что стоило приезжать? Может, стоило с Наташей и детьми остаться⁈
— Наташу я оставила с детьми, барыня, и Прасковья там, а я вот… сюда. Как же я вас оставлю, одну, в таком беспорядке?
— Никак, — согласилась Варя. — Куда ж я без тебя?
— Что делать будем?
— Обойдем девушек, которые, надеюсь, уже нашили то, что мы им заказывали. И скоро будем открывать магазин.
— В ЭТОМ? — ужаснулся Андрей.
Варя обняла брата и поцеловала в щеку.
— Андрюша, а что такого? Даже во время революции людям надо есть, пить, одеваться. Почему бы и не предложить им нечто такое? Революционное?
— Ну… как-то это странно.
— Почему? У них есть деньги, а у нас одежда в нужных цветах?
— Ты как заранее знала.
— Догадывалась, — пожала плечами Варя. — Ты же знаешь про мальчишек. А не задумывался, что у слуг есть уши? И разговоры своих господ они обсуждают с большим интересом? И дети у них тоже есть, у слуг. И у детей тоже есть уши.
Андрей Иванович только головой замотал.
— Варя… слов нет!
— Открытие? — хмыкнула Варя. — Учти на будущее, и будь осторожнее.
— И ты решила…
— Ну да. Чуточку еще подзаработаем — и домой. Хватит с нас.
— Может, лучше сразу? Задумался Андрей Иванович.
Варя вздохнула.
— Не знаю. Андрюша, вот понимаешь, ну не могу я сейчас домой. Не получается. Как не отпускает что-то! Надо нам тут побыть еще немного. Надо.
Андрей промолчал.
С Варей он согласен не был, но не тащить же сестру за шкирку?
А Варя не могла ответить на вопрос — чего ей тут задерживаться? Вот не знала.
Чувствовала?
Да нет… просто тело-то у нее взрослое, а мозги — чьи? Ей по уму сейчас еще и двадцати пяти нет! И когда еще лезть в приключения? В сорок?
В пятьдесят?
Ей же интересно!
Это ж революция, террор, все дела… когда еще можно будет такое увидеть? И поучаствовать в роли мадам Изиды? Это риск, это огонь, это по ниточке над пропастью! И она пройдет!
А в собственную смерть Варя не верила. Не получалось пока!
Не повзрослела еще.
Июль 1789
Потемкин не стал долго рассуждать. Оставил дивизию Гудовича для обороны Очакова, и решительно выдвинулся к Бендерам и низовьям Днестра.
Великий визирь, которого и отправила воевать Блистательная Порта, отправил Османа-пашу и сераскира Мустафу, придав им тридцать тысяч войска к Фокшанам для дальнейшего наступления, и приказал флоту крейсировать вдоль крымских берегов. А вдруг русские испугаются?
Ну вдруг? Должно же когда-то да сработать?
В это время турецкие войска направились вниз по Серету и решили разбить австрийцев. А то если напасть на русских, австрийцы могут ударить в бок туркам… турки же не знали, что австрийцев в первую очередь заботят не союзники, а трофеи. А русских им жалко не было!
Так что турки решили заняться отрядом принца Кобургского.
Тот храбро отступил и написал Суворову, приглашая его соединиться с войсками австрийцев для совместного отражения неприятеля.
Читай — вы отражать будете, а мы на стреме постоим. Где-нибудь глубоко в тылу.
Потемкин, недолго думая, не просто разрешил. Приказал отправляться как можно скорее. Правда, Наполеон на эту битву не попал.
Австрийцы же!
Обойдутся без новинок!
Так что Суворову предстояло сражаться по-старому, без новых снарядов, Александр Васильевич чуточку обиделся на Светлейшего, но…
Но что такое секретность и новое оружие, генерал понимал. А Светлейший и кое-что еще пообещал. И выполнит.
Но первое сражение предстояло дать, как и обычно, на русской отваге.
Так что Суворов, с четырьмя тысячами солдат, направился на соединение с австрийским корпусом численностью в двадцать тысяч.
Против них стояли тридцать тысяч турок. Фокшаны ждали своего героя.
А Потемкин, склонившись над картой, планировал кое-что другое.
Что турок разобьют… в Суворове он не сомневался, генерал от Бога. Но австрийцы-то союзнички, не дай Бог! Так что…
Надо подстраховаться.
Вот этим он и займется.
— Говорят, король вызвал войска.
Варя посмотрела в окно.
— Что говорит наша сеть?
Уличные мальчишки не подводили, недаром Варя их прикормила, и не бросала, даже когда уезжала. Год назад ей не нужна была никакая информация, а вот сейчас…
Сейчас они оказались незаменимы.
Митчелл отстранил леди от окна и прикрыл тяжелую штору.
Дом по улице Феру выглядел нежилым, вот, пусть так и остается.
После ограбления, они вернулись именно сюда. В логово мадам Изиды Марэ. Хозяин знал, что дом опять стал обитаемым, но не спорил — деньги, они вообще очень способствуют взаимопониманию.
— Что люди собираются.
Варя кивнула.
Да, в этой истории все повторяется. Значит, она пока не оказала серьезного воздействия на ситуацию.
С другой стороны… а правда — что она такого сделала?
Ожерелье сперла? Так его и в той ветви истории сперли. И распродали по камешкам.
Пирамиду построила? Познакомила всех с Аляской?
Ну… а не было бы Аляски, аристократы бы эти деньги в карты проиграли. Или на скачках. А так на благое дело пойдет.
Бедняков она не трогала, вот, и не оказала никакого влияния на настроения масс.
Какая крестьянину разница, что Филипп Эгалите себе сороковой бриллиант в нос не купит? Ему-то так и так детей кормить нечем!
И это сильно надоело людям.
Они собираются, они постепенно выходят на улицы…
— Вроде как откуда-то подвозят вино.
— Вино?
— Да, леди. Говорят, что король вызвал войска, чтобы разогнать Учредительное собрание.
— И?
— Парижане хотят защитить свою свободу. И для этого им нужно оружие.
— И где его хотят взять?
— Пока мальчишки говорят об этом «по секрету». Но говорят, что большие запасы оружия хранятся в Бастилии.
— То есть весь Париж уже в курсе.
— Примерно, половина. Но постепенно искра разгорается.
Варя кивнула.
Скоро, уже очень скоро…
Главное — не сгореть, когда полыхнет. И террор… да, это тоже началось в мирной и прекрасной Франции. Отсюда оно пошло.
Хорошо еще, дети в Швейцарии.
Даша, конечно,, слабое звено. И самое красивое, кстати. Но Даша пока при Варе и спокойна. И Андрей тоже рядом. На улицу они не выходят и толпе не попадутся, это главное.
За остальных Варя спокойна. Что Федот, что Митчелл — эта компания кого угодно сожрет в три укуса. И женщина преспокойно отправилась на кухню.
Есть приходилось всухомятку, ну да ладно. Потерпит она немножко.
Исторические, чтоб их, события.
Сэр Брайан проглядел бумаги, зло выругался.
Самое забавное, что рассказы о Клондайке принесли чуть ли не больше денег, чем пирамида.
Но они пока еще только начали.
Пока приехали, пока обосновались, пока наняли достаточно сотрудников — Брайан решил не поступать, как леди Барбара. Она-то сосредоточилась только на аристократии, но ведь и с обычных людей тоже можно много чего поиметь! Разница в охвате… вместо одной элитной конторы пришлось открыть три десятка мелких, но пока расходы были больше доходов.
Аренда помещения плата сотрудникам, сбор денег, первые выплаты…
Пока им хватало на все, но впритык.
Потом развернется сильнее? Когда первые клиенты получат первые деньги и поверят в чудо?
Леди говорила примерно так.
Сначала выплаты, потом уже доверие.
Еще эти собачники подвели Том Холт и Джордж Кастро, сволочи! Взяли своих шавок и уехали! И участвовать не соглашаются! Мол, им и так на дело хватит, а остальное… нет! Им больше риск не нужен! Они питомник откроют и будут торговать «аляскинской породой».
А Брайану был нужен! И Дональду! И…
От мыслей Брайана отвлек стук распахнутой двери.
В комнату медленно вошел мужчина лет пятидесяти.
Старик?
Э, нет! Такие старики десяток молодых уложат, и пойдут своей дорогой, не запыхавшись.
Высокий, волосы седые, глаза голубые яркие, двигается, словно большой кот. И шрам на лице.
Бабы от таких млеют. Трость в руке, костюм жутко дорогой…
— Мистер?
— Сэр Брайан Хьюстон?
— Да, мистер. С кем имею честь?
Трость взлетела — и грохнула по столу. Кажется, в ней был свинец, потому что стол жалобно хрупнул всеми ножками. Пока — устоял, но Брайан со стула свалился на пол. Встать-то он не сообразил!
— Честь имеешь? Сейчас проверим, — промурлыкал мужчина, приближаясь к Брайану. И трость уперлась тому в горло. — Тебя кто, сучий потрох, надоумил про Аляску петь? Кто на землях ее императорского величества золото добывать решил? А?
Брайан булькнул что-то невразумительное.
Мужчина чуточку надавил на трость, отчего баронет стал сильно напоминать колером вареный бурак.
— Не перебивай меня, щенок! Не то пришибу, возьму грех на душу. Не знаешь, кто я?
Выпученные глаза ясно говорили — не знает!
И век бы не знать, не ведать! А не получится уже!
— Будем знакомы, ублюдок английский. Я — граф Орлов-Чесменский. И таких как ты давил, еще когда ты пеленки пачкал. Ну, хрюкни что-нибудь, послушаю.
Трость чуточку ослабила давление. Но Брайан оказался не оригинален, за что и поплатился.
— Послушайте, это недоразумение…
Нога Алехана взлетела в воздух — и с силой опустилась на руку несчастного баронета, пригвоздив левую (она была ближе) ладонь к полу. Да всей тяжестью.
Да каблуком.
Кости только хрустнули.
Проворачиваться на месте Алехан не стал, трость отнимать не хотелось. И так клиента хорошо от боли выгнуло, не фиксируйся он на полу двумя точками, точно бы вверх взлетел.
Но куда там!
Нехватка воздуха мигом кинула баронета обратно, да и упертая в горло трость сработала не хуже кляпа.
— Тебе яйца дороги? А то по ним попасть еще легче, будешь почетным евнухом, в гарем продам, — ухмыльнулся Алехан.
Брайан побелел.
Самое ужасное в словах мужчины было то, что он и правда — мог.
Вот все что обещал, все и сделает. А может, и от себя добавит. Для Брайана происходящее было чем-то ужасным. А для Алехана… а что такого?
Неблагородно?
А какое может быть благородство с такими тварями? Даже если он и правда баронет (хотя поляки варшавские вас баронетом за три монеты сделают, хоть с целым легионом предков), и что?
Это ж то же самое быдло, которое себе за деньги титул купило! Род Орловых с пятнадцатого века известен*, а это — что⁈
*- вообще, может, и раньше, но в Смутное время с документами плохо было. Прим. авт.
Трость отодвинулась от горла Брайана, правда, рука осталась.
— Я…
— Ты?
— Это… поймите, никакого золота нет!
Алехан сощурился.
— Да ты что? Совсем нет? Лично бывал?
Брайан замотал головой. Лежа на полу получилось плохо, но уж как вышло.
— Это просто афера, понимаете? Золото добывать там нельзя, условия не те!
— Я рассказы читал!
— Это просто книги! Просто слова!
Не то, чтобы сэр Брайан собирался выгораживать леди Барбару. С чего бы? Когда хвост прижмут, так каждый сам за себя становится. Но это ведь информация. И за нее можно поторговаться!
Не выкладывать все сразу, а получить что-то себе!
Алехан оскалился так, что у сэра подозрительно подмокли штаны.
— Слова? Кто это писал?
— Это один человек… Роджер Уэбб!
— Он там был? Так написать не получится, если там не побывать! Люди, которые были на Аляске, говорят, все точь-в-точь описано! Недоговариваешь, с…а?
Трость взлетела, нацеливаясь на горло, но ударить Орлов не успел.
— Стоять!
Дональд Картер стоял в дверях, целясь прямо в Орлова из пистолета. И рука у мужчины не дрожала.
— Горло вырву, — пообещал Алехан.
Пули он не боялся, просто, если сейчас ввязываться в драку, есть возможность прибить тварей. А он еще ничего толком не узнал.
— Авось, промахнешься. Отошел от него на три шага! Ну!!!
Пистолет нацелился точно в сердце.
Алехан сделал шаг назад. Потом еще два.
Брайан сначала отполз поближе к Дональду, потом поднялся с пола.
— А вот теперь поговорим, граф. Вы русский?
— Именно.
— Императрица прислала вас сюда?
— Да. Ей стало интересно, кто это такой наглый орудовал в Париже.
Брайан подхватил правой рукой левую.
— Вашей императрице это как помешало? Русских мы не трогали!
— Это — наши земли. Императрице стало интересно, кто смеет добывать на них золото.
— Никто — пожал плечами Дональд. — Как это вообще можно сделать?
— Сплавиться по реке через два порога, потом через перевал Чилкут, потом…
Память у Алехана была отличная.
— И что? Это просто написано.
— И просто так нарисована карта, полностью совпадающая с реальной?
— Город Верона существует и сейчас. Но Монтекки и Капулетти там нет что бы ни написал мистер Шекспир.
— В Верону можно съездить и посмотреть. А на Аляску? — голос Алехана снизился до шипения. — Вы мне, шваль английская, будете рассказывать, что сами все придумали? Да на вашем островке столько умных нет, чтобы это написать!
Мужчины не успели ответить на оскорбление.
В комнату вошел Боб Дэвис, и увидев незнакомца, поступил решительно.
Уж не просто так, наверное, в него целятся?
В Алехана полетел табурет.
Только вот Орлов был не тем человеком, чтобы его можно было просто так свалить. Шаг в сторону, табурет пролетает мимо, но тут умудрился выстрелить Дональд.
И надо же!
Нет, не промахнулся, попал в плечо.
Алехан взвыл, зажимая рану. И выстрел послужил сигналом для его людей, не один же он сюда явился! В гавани Нью-Йорка стоят три его корабля, и с десяток матросов он с собой прихватил.
Завязалась ожесточенная драка.
В конторе на тот момент было четверо «прохвостов», и сдаваться они не собиралась, а к поножовщине привыкли. Алехан же командовать временно не мог.
Пуля перебила ключицу, так уж неудачно для него получилось. Матросы, видя, что Орлов сползает по стеночке, и кажись, уже совсем того…
Пленных взять не удалось.
Вообще.
Когда драка закончилась, матросы подхватили Алехана, прибрали хозяйственно четыре трупа, выгребли все бумаги, выломали из пола сейф, то есть несгораемый ящик, и отправились на корабль. Распоряжений-то им не давали, а думать — дело господское. Не их — точно.
Известие о перестрелке быстро дошло до оставшихся англичан, и троица, которая была в городе, кинулась в главную контору.
Расспросить свидетелей было несложно, узнать, что приходили русские — тоже. И вывод был сделан четкий.
Надо драпать.
Ладно бы еще хитростью, или как-то в обход, но свою шею под русский кулак подставлять? Э, нет! На это англичане не нанимались!
Бен, Боб и Пол направились домой. Правда, из дома вышел только Бен Коллинс. А спустя минут пятнадцать и дом огнем занялся. Потушить — потушили, но тела обгорели до головешек, улик не осталось, и выяснить, что там случилось, стало вовсе нереально. Погорело — все. А Бен исчез, словно растворился.
Или уже Натаниэль Смит?
Документы на другое имя он приобрел давно. И ждал только случая.
Вот, он и представился. И на троих сумма получалась неплохой, а на одного, так и вовсе королевской. Так что Бен дождался удобного момента, ударил ножом Пола, придушил Боба, забрал все деньги, и вообще, все ценное, что нашел, и отправился в Техас.
Там он собирался купить себе ранчо и прожить остаток жизни, выращивая коров.
Аляска?
Россия?
А, ну да… но это ж вроде далеко? Или нет? Слышал я чего-то такое, но мне это неинтересно! А вот племенной бычок, или вон та телочка…
Бен знал, главное — это вовремя остановиться.
Вот, леди из дела вышла вовремя. И Митчелл спрыгнул тоже.
И Том с Джорджем.
А кто не успел, тот расшибся на полном ходу. Бену расшибиться не хотелось. Ему просто хотелось спокойно жить в глуши. Раньше его доли на покупку ранчо не хватило бы, а сейчас — в самый раз. И на ранчо, и на скот, и на всякое обзаведение останется… ну и чего?
Все, довольно!
Basta , как говорила иногда леди. *
*- итальянское «достаточно»! Прим. авт.
Чуточку забегая вперед — ему все преотлично удалось. Именно потому, что больше Бен ни на что и не покушался. Спокойно доехал, купил ранчо, стадо, завел знакомства, женился на дочке соседа, завел детей и спокойно опочил в своей кровати в возрасте восьмидесяти одного года от роду.
Ну а что про Аляску ему было неинтересно — это уж дело такое. И про другие страны тоже — бывает. Зато сосед хороший, скотина у него отличная, ну и чего еще надо?
Ни жена, ни дети, так никогда и не узнали, что Натаниэль, их Нат, при рождении носил совсем другое имя. Да и ни к чему им было.
Не было ничего такого — и точка.