* * *

— И что ж ты наделал?

Смотрел Иван весьма неласково. Филипп занервничал.

— Я⁉ Но позвольте, ваше…

— Цыц, — оборвал его Иван. — Ты кому уже про Наташу сказал?

— Никому, — честно покаялся Филипп.

Не до того ему было. Праздники же, как тут не выпить, не закусить, не погулять? А про невесту не говорил… а кому она интересна в тех компаниях? Если б получилось… да, тогда можно похвастаться, вот я каков, выгодно женился.

А Наташа мертва, вот и не срослось.

— Вот никому не говори. И не пиши, понял?

— Да, ваше превосходительство.

— Суворов на войне, не хватало ему еще таких знаний о дочери, — припечатал Бецкой. — Теперь о тебе. Почто честную девицу соблазнил?

— Я? К-кого?

Филипп и не знал даже, что он кого-то не так…

— Мария де Лафон, между прочим, дворянка, а ты ее в постель, как девку какую!

Филипп даже глазами захлопал.

Это она-то — честная девушка?

Да на ней пробы ставить негде! Вы о чем⁉ Она же… какая она вообще — девушка⁈

— Ваше превосходительство…

— Поедешь сегодня к ней, предложение сделаешь честь по чести. Понял?

— Д-да. Но я же не могу жениться! Как тогда… все узнают!

Бецкой задумался. Да, если Эльмпт сейчас женится…

— Помолвку заключите. Я сам у вас свидетелем буду, понял? А если мадемуазель затяжелеет, тогда и женишься, небось.

Филиппу не хотелось. Но… есть такое слово — связи. Из-за Соньки его семья и так при дворе не в чести, а если еще и Бецкой добавит… ох, лететь ему далеко и печально! Не будет он так рисковать, лучше пообещать пока, а случится та свадьба, или нет… Наташа же умерла?

Вот и Марию может Господь прибрать, невелика проблема!

Так что на помолвку Филипп согласился с чистой совестью.

Софья де Лафон порадовалась.

Все тихо, мирно, исчезновение Наташи, наконец-то, списалось, можно не волноваться, ее собственные дела тоже трясти никто не будет, а Эльмпт…

Пусть помолвка, это тоже честное слово, дворянское, и документы уже составили, какие надо. Женится после войны, никуда не денется, или позора ему будет на всю жизнь.

А вот и ладно!

Обе дочки пристроены, а там и она при них свой век доживет.

Благостно!

И Софья с новым усердием принялась за дела Смольного. *

*- не особо преувеличиваю. Можно почитать про Бецкого — та еще пакость, не думаю, что все смолянки, с которыми он сожительствовал, к нему доброй волей шли. И стишки про Смольный ходили своеобразные. Народ все видел — и не молчал. Прим. авт.

* * *

— Дура!

— Идиотка!

Ругались мужчины с сердцем.

Ну что за баба!

Ведь все, все возможности у нее были, а она даже яд нормально дать не смогла!

И попалась, и пилюли оставила, и русские, кто б сомневался, яд распознали! Не полные же они дураки! Это в прессе можно их как хочешь выставлять, народ все скушает, еще и облизнется!

Плебеям такое нравится!

Когда не они на дне, когда сверхзу вниз можно в кого-то наплевать1

Ты живешь на два пенса в день, сидишь в грязи, джин лакаешь, как не в себя, и жена у тебя на свинью похожа? И что!

Зато ты англичанин! Или француз, а это звучит гордо!

А вот в дикой России…

И плети небылицы, кто тебя там разоблачит? Кому в том же Сохо или в грязных кварталах Парижу интересно, что на самом деле происходит в России7

Правящие круги отлично знают, что русские не глупее а в чем-то и получше развиты, что-то у них лучше, чем в Англии или Франции, они самообманом не занимаются.

Сейчас было хороший шанс приостановить Россию, подбить на взлете, но идиотка умудрилась прогадить все шансы

И травить Екатерину становилось просто опасно.

Можно, да!

Но… только наверняка!

А этого их человек сделать не сможет, сам попадется. И его казнят, кто бы сомневался. Уж провести параллели… даже если Павел не захочет, его заставят.

Одно дело — переворот, к этому в России и привыкли как-то.

Другое дело — отравить свою мать. Пусть чужими руками… Павел обязан будет среагировать.

И — начать расследование, кстати говоря. А это опасно, он может выйти на настоящих убийц, не на турок. Одно дело, когда дура покупает возбуждающие пилюли на базаре, другое…

Нет, рисковать нельзя.

Придется какое-то время подождать.

А Россия, судя по всему, заберет Стамбул, к тому все идет, и остановить Потемкина не получится.

Просто живая поговорка: что такое не везет, и как с этим бороться.

Впрочем, джентльменов это не смущало.

Повезет, рано или поздно. И вывезет, куда им надо! Недаром же над Британской империей не заходит солнце!

Об опасности солнечного удара их Минздрав не предупреждал. Да и не было еще Минздрава. А зря.

* * *

Москва встретила Варю… да-да, Летицией Бонапарт, которая тут же Варю и сгребла в объятия.

— Синьора!

Варя тоже обняла корсиканку, отмечая, что выглядит та намного лучше.

Посвежела, помолодела, улыбается, и платье у нее уже не черное, траурное, а темно-синее. Да, с отделкой черной тесьмой по рукавам и воротнику, да, закрытое, но по сравнению с вдовьим — считай, нарядилась.

Варя улыбнулась в ответ и тоже обняла Летицию.

— Как же я рада вас видеть, синьора! Как ваши дела? Как дети? Наполеоне пишет?

— Обязательно все расскажу! И письма прочитать дам, только вот распоряжусь про комнаты и горячую воду!

Летиция улыбалась от души.

А Гриша, который появился за ее спиной, и выглядел подозрительно довольным…

Варя сощурилась.

— Григорий! Ты — здесь?

— А то ж! — хмыкнул Гриша. — Надо же было посмотреть, что тут и как? Барин, Андрей Иваныч, меня лично и попросил наведаться.

Варя крепко обняла его и поцеловала в щеку.

И уже на ухо.

— А ты и Летиция…?

— Ага, — расплылся в такой дурацкой улыбке Гриша, что все стало ясно без разговоров.

— Как я за вас рада! — искренне сказала Варя. — Так держать!

Она и правда радовалась.

А что?

Летиция Бонапарт — неглупая, образованная, с характером. Казалось бы, что она может найти в бывшем солдате?

А вот то и может.

Ум. Не надо путать с образованием, иногда человек и пять тысяч книг прочитает, а дураком останется. А вот Гриша умен той самой крестьянской сметкой. Ему бы поучиться, так он генералов за пояс заткнет.

Характер у него тоже есть, и изворотливости хватает. И главное-то что?

Надежность.

Он для Летиции может стать той самой каменной стеной и опорой. И будет она его ценить именно за это. За то, что в любой передряге на него положиться можно будет. И она не старая, у них с Гришей еще и свои дети могут быть.

Только вот дворянство… Летиция, как ни крути, из знатной семьи, а Гриша из крестьян. Хотя уже нет, бумаги-то она на всех покупала, но как это объяснить Летиции? Или даже говорить об этом не придется, она ж не дура, далеко не дура. И Гришу не за титулы ценить будет?

Излагать все это Варя не стала, потому что примчалась Летиция, и все попали в ее заботливые руки.

Дофин, принцесса… Варя не распространялась, просто сказала, что помогла детям бежать от революции. Вот Франсуа, вот Лотта и Карл. Не бросать же людей на произвол судьбы?

Летиция тут же с этим согласилась, и захлопотала вокруг.

Через пару часов все были вымыты до скрипа, переодеты во все новое, благо, выбор детской одежды у Бонапартов был громадный, и на любой возраст.

За столом, правда, не собирались.

Дети уснули практически сразу, Франсуа отправился к ним, ему было так спокойнее, а вот Варя Летиция, Григорий, Даша, Тимофей и Митчелл собрались в маленькой гостиной, чтобы поговорить без посторонних.

Даже Джузеппе не пригласили. Есть вещи, до которых он еще не дорос.

Варя не стала скрывать свои приключения. Вот сейчас можно было рассказать, и как погиб Федот, и КТО приехал с ней в Москву.

Летиция только ахнула.

— Боже! Дофин!

Варя пожала плечами.

Хотя и Летиция особых верноподданических чувств не испытывала.

Ну, дофин. И что?

Корсика к Франции-то перешла недавно, Италию забыть не успели. И не настолько корсиканцам было лучше под властью Людовика Шестнадцатого.

— Что вы теперь будете делать?

— Поеду к родным Федота. Тимофей, будь другом озаботься подорожной?

— Завтра же метнусь, барыня. Доплачу, так за день сделают.

— Летиция, можно пока оставить детей и Франсуа с тобой?

— Можно, конечно. Только как… все же дофин…

Варя махнула рукой.

— Даша тоже останется. Но так… считай, что это просто дети. Лотта и Карл. Тебе же ничего не мешало часом раньше, так?

— Я ничего и не знала. И ты… могла бы сказать сразу!

— Зачем? Летиция, посмотри на это с другой стороны. Они просто дети, которые потеряли все. Дом, родителей… у них осталась жизнь, но какой она будет?

— Какой?

— Ты уверена, что Карл вернется на престол?

Летиция задумалась. А поскольку была она умна, то быстро пришла к нужному выводу.

— Не уверена. Шансов мало.

Варя язык прикусила, чтобы не сказать — у Наполеона-то их куда как больше! Молчи, Варька, молчи!

— А если так… пусть учатся жить, как нормальные люди!

Летиция задумчиво кивнула.

Вспомнила, как рушилась ее жизнь после смерти Карло, как метался по Франции Наполеоне, пытаясь получить хоть какую помощь, и от души посочувствовала детям. Она хоть не одна была. И то…

А эти малыши?

— Я понимаю. Я буду относиться к ним, как к своим.

— Это самое лучшее. Извини за вопрос, но вы с Гришей…

— Да. Мы вместе.

Вызов в голосе Летиции определенно был.

Да, Гриша ее любит. Но барыня для него — это солнце и звезды. Именно Варя его вытащила из больницы, именно она дала ему и цель, и средства, и… и даже с Летицией он познакомился, благодаря Варваре. И прислушается.

— Я за вас ужасно рада! Но надо подумать что-то с дворянством. Грише оно точно нужно, если вы решите узаконить ваши отношения.

— И так поживем, — взмахнула рукой Летиция, у которой явно отлегло от сердца.

— Я не против, — согласилась Варя. — Вам решать, но если что… Гриша у нас дворянин.

— Да?

— Французский. За заслуги перед короной, во втором поколении.

Летиция сощурилась.

— Да?

— Ну… я просто купила бумаги. Сейчас это дешево, но кто и что будет оспаривать?

Летиция подумала, и кивнула. Гриша ей нравился, даже больше, чем нравился, но происхождение — это серьезное препятствие. А теперь его нет. И ее это устраивает.

— Я подумаю. Я серьезно подумаю.

Варя тряхнула головой.

— Решили. Летиция, думай, я все понимаю, но если ребенок? Ты же молодая, еще троих родить можешь! *

*- на тот момент ей сорок лет. Возраст еще детородный, прим. авт.

— Я подумаю, — не стала спорить Летиция. — Это будет хорошо. А ты… как?

— Я никого не нашла, если ты об этом, — пожала плечами Варя. — Может, с мужем помирюсь, может, разведусь, тогда и будем думать.

— Наполеоне писал про твоего мужа.

— Да?

— Они сейчас вместе, Наполеоне воюет под его командованием. Сын написал, что надеется закончить войну полковником. А пока он майор!

— Ух ты!

Не император, конечно, но карьера отличная.

— Он у меня такой молодец!

Варвара кивнула.

Еще какой!

— Что он такого хорошего сделал, что так подрос в чинах?

— Наполеоне сказал, что это государственная тайна. Обещал все рассказать, когда приедет.

— Я в него верю! Он еще и в генералы выйдет!

Летиция собственным светом светилась.

— Мой мальчик — талант!

А никто и не сомневался.

На общем собрании постановили так.

Варя, Гриша, Тимофей и Митчелл едут к родным Федота. Даша пока остается здесь.

Франсуа?

А что — Франсуа.

Если будет что-то мутить, Варя Летиции полностью доверяла. Варвара для нее своя. Франсуа — чужой и опасный.

Если не отравит, то стукнет по голове и запрет в подвале. Как минимум.

Французов ей любить не за что, характера у нее на шесть Франсуа хватит…

Впрочем, дело решилось неожиданно.

* * *

Завтракали все вместе. И дети, и взрослые, Наташа перешучивалась с Элизой и Шарлоттой, Полина завидовала старшим девочкам и старалась подражать, малыши обсуждали новых солдатиков Жерома — семейная идиллия.

— Я уеду завтра утром. Мы с Тимофеем, Митчеллом и Григорием, — сообщила Варя. — Это ненадолго, я надеюсь, а как только вернемся, выедем в Петербург. Отдохните как следует, там нам будет сложно.

Шарлотта положила вилку рядом с тарелкой.

— Франсуа? Вы остаетесь с нами?

— Да, — кивнул граф. — Ваше…

— Мне кажется, вам стоит съездить с мадам Барбарой, — девочка посмотрела на вилку, потом опять на Франсуа.

Варя уронила свою.

— Шарлотта?

Девочка пожала плечами.

— Мы все обязаны вашему другу, мадам. Если Франсуа поедет с вами, все же он мужчина, дворянин, граф… возможно, вам потребуется его помощь.

Варя задумалась.

Она работала по методу: «вижу цель — не вижу препятствий». Но вдруг?

Действительно, все ее спутники из простых, дворянские бумаги у них есть, но где бумаги, а где поведение? Спалятся, запросто!

— Я могу поехать, как Мишель де Малле, аристократ и француз, — хмыкнул Митчелл. — Меня вполне хватит.

— Нет, — качнула головой Лотта. — Это — не то. Простите, Митчелл, вы выглядите опасным, но не аристократом. Если мадам Барбаре потребуется помощь, есть вещи…

— Ладно уж! Проще можно, — махнул рукой Митчелл. — Сыграть я могу, но недолго. Это верно.

С этим Варя согласилась. Но…

— Шарлотта, как вы тут останетесь одни?

— Разве мы будем одни? С нами Дениз, с нами мадам Летиция, мы здесь среди друзей, — Шарлотта даже брови подняла.

— Мам, а я не могу с вами поехать?

— Нет, Наташа. Прости, мы поедем быстро, и я хотела бы, чтобы ты помогла Даше. Нам нужна одежда, в которой не стыдно появиться при дворе.

— По последней Парижской моде?

— И парижской, и петербургской, — качнула головой Варя.

Кто ее знает, Екатерину Вторую. Лучше не раздражать с порога.

— Ладно, я помогу, — согласилась Наташа. — Мерки у нас все есть, сделаем.

— И я помогу, — Шарлотта довольно улыбнулась. — Будет красиво!

Варя только вздохнула.

— Хорошо, а мы тогда туда и обратно. Франсуа?

— Я с вами, — решился мужчина.

А и правда — долги надо отдавать. А если б не Федот, не было бы ни Франсуа, ни принца… он их собой закрыл.

Все — правильно.

* * *

— Барыня,отчего я с вами не могу! Ты ж знаешь,помехой не стану!

Гриша был искренне возмущен.

Подумаешь там, рука! Да справится он отлично! И в седле держится, и вообще!

Варя покачала головой.

— Гриша,ты мне тут нужен и для другого. Очень нужен.

— Да?

Варя кивнула.

— Послушай,что мне надо. Ты же знаешь,где мы с вами встретились…

— Да.

И забыл бы, да не получится.

— Мне нужны еще люди. Много людей. Отставники. Те, кто хочет жить а не прозябать. Работу обещаю, достойную оплату тоже. Конечно, такими близкими, как вы, они мне уже не станут. Но — не обижу.

Гриша думал недолго.

А, ну если так…

— А сколько надо-то?

— Я письмо получила от Андрея, он сделал все, как мы уговаривались. Но ему тоже сложно, он не о ста головах… вот,для начала человек пятьдесят. А там и еще посмотрим.

Гриша задумчиво кивнул.

Это он может попробовать. Да что там! Найдет!

— Деньги оставлю, ну, ты сам все понимаешь.

— Сделаю,барыня. К твоему возвращению?

— Да. И разбивай сразу людей, в Петербург ты со мной поедешь?

— Конечно!

— Вот. Чтобы тебя слушались, Тимофея, Митчелла, Матвея, Игната… как раз пять десятков и получится. Этих натаскаем,проверим, следующих подтянем.

Гриша кивнул.

— Сделаю,барыня.

— Ты в людях хорошо разбираешься, у тебя получится. Я тебя очень прошу.

Гриша кивнул.

А, ну если дело — тогда понятно. И то… чего всем-то ехать?

— Обещаю.

И Варя кивнула. Принято.

Да, люди нужны. Свои люди. Те, кого можно будет сделать своими. Тяжело, конечно,но она справится, обязательно справится. Зато будет интересно!

Не сидеть же ей в России на одном месте? Она так не сможет!

Даешь — работать!

* * *

Вечером Варя укладывала спать Шарлотту и Наташу. Малышей она уже уложила, спела песню и принялась рассказывать тихим голосом сказку — мигом выключились. Умотались. Летиция разместила Ивана, Карла и Кешу в одной комнате со своим Жеромом, благо, дети подружились. Вот Варя всех четырех и укладывала.

Может, она не лучшая мать. Даже наверняка паршивая, что уж там!

Она постоянно носится то туда, то сюда, может отсутствовать неделями, и наличие нянек ее не оправдывает. Но когда она рядом с детьми, она постарается им уделять максимум внимания. Читать, играть, рассказывать сказки, укладывать…

Что может — она им отдаст!

Девочки решили спать в одной комнате и даже на одной кровати. Хотя там кроватка — маршировать можно. Ночь проспишь — не встретишься.

— Мам, ты во сколько поедешь?

— На рассвете.

Варя была жаворонком, и радовалась этому. Совам жить сложнее, рабочий график построен без учета их потребностей. А ей — красота. В четыре утра встать? Да нет проблем!

Правда, спать лучше лечь в восемь вечера.

— Приезжай побыстрее, ладно?

— Обещаю.

— Да, тетушка. Мы будем ждать.

— Лотта, ты не боишься?

— Нет, — качнула головой девочка. — Дворец учит разбираться… вы не хотите нам зла. И мадам Летиция добрая, я вижу. А Франсуа пусть будет поближе к вам.

— Почему?

— Он не привык… ему надо приказывать, — Шарлотта пыталась сформулировать свои ощущения, — им надо командовать, тогда все будет хорошо. А Дениз так не сможет, и мадам Летиция — тоже. Она сильная, но для Франсуа никто. А если он решит сделать глупость… я его тоже не остановлю. Я для него девочка, ребенок.

Варя задумчиво кивнула.

— Ты права, Лотта. Ты умница.

— Я знаю. А сказка будет?

— Обязательно. На чем мы остановились?

— На летающих обезьянах.

Варя, не особо задумываясь, пересказывала детям про великого волшебника Изумрудного города. Только кое-что заменила.

Канзас — на Сибирь, Элли на Аленушку… она просто не знала, есть ли сейчас Канзас. Наверное, есть. Или нет? У них же еще войны не случилось, да и вообще… США как-то постепенно консолидировались. Кажется…

Лучше не нарываться. *

*- все верно, Канзас еще не вошел в состав США, только в 1803 году. Прим. авт.

Первой засопела Наташа, за ней Шарлотта, Варя поцеловала девочек на ночь и встала с кровати.

— Мама, — прошептала во сне Лотта.

Варя погладила светлые волосы с ранней сединой.

— Спи, малышка. Я тебя в обиду не дам.

Шарлотта обняла игрушку и засопела.

Варя укрыла ее одеялом, и печально вздохнула.

Дети…

И такая тяжелая судьба.

Господи, им-то за что?

Так вот молиться и учатся. Помоги им, Господи! А я уж как-нибудь тут потихоньку…

* * *

Ехать решили верхом.

Варя злостно наплевала на все правила, и уселась по-мужски. Чтобы она себе да специальное платье не сшила?

Штаны, конечно, это обязательно. Шаровары. А сверху юбка, составленная из десяти клиньев. То есть от широкого пояса, который прикрывает попу, и вообще, по длине двадцать первого века, это не пояс, а мини-юбка, и от нее отходят клинья ткани. Сначала четыре широких. Два по бокам, один впереди, один сзади. Сидеть на лошади — не мешает. Но чтобы при ходьбе они не разлетались и не выглядели неприлично, Варя еще добавила шесть полос сверху. Четыре полосы вторым слоем, только нашитые так, чтобы закрывать разрезы. И еще две — самые широкие, спереди и сзади. Вшила в подол утяжелители, чтобы не задиралось ничего, и нормально.

И на коне сидеть по-мужски, и если слезть и идти… юбка и юбка!

Тулуп, конечно. Валенки.

Это вы кому другому расскажите про сапоги и изящество, а Варя каждый раз, когда «Гусарскую балладу» смотрела, гусарам сочувствовала.

Вы себе как представляете, по нашим-то, двадцатиградусным морозам в лосинках, доломане, на единственную рубаху? А кивер этот, в котором только на карауле стоять? Внутри дворца?

Ты ж в нем как выедешь, так и вернешься.

Только без кивера и без ушей. А если еще и в лосинах, то все самое ценное отморозишь, даже не сомневайся!

Нет уж!

По нашим климатам только тулуп, валенки и шапка-ушанка. А что это можно сшить красиво… она так и сделала. Даже с вышивкой.

Но главное — тепло! Да-да, и говорят так — пришел марток, оденешь семь порток. И правильно говорят. На дворе он самый и есть. И холодно, аж брррррр!

Коня своего она доверила Тимофею, перебросила повод, и два мерина дружно бежали в сцепке. А Варя просто разглядывала местную территорию. Лошадь — это не машина, на ней читать не получится. Хорошо еще, Варя привыкла, мышцы не так ноют. Раньше хуже было.

Хотя и окрестности.

Чего их разглядывать-то?

Снег, ветер, холод, грязь, дорога, деревья…

Спать верхом на лошади тоже нельзя, к сожалению, поэтому Варя развлекалась тем, что придумывала фасоны платьев.

Если получится…

Для начала ей бы открыть в Петербурге свой модный дом. А потом посмотрим!

Армию ей не доверят?

Ну… не сразу Москва строилась. Варя вообще мечтала о лаврах Васнецова, да-да, того самого. Отличную же форму художник разработал! Сколько лет продержалась! *

*- 1915 — 1918 годы. Поинтересуйтесь, кто придумал буденовку, по чьим эскизам строили форму большевики. Я оценила. Прим. авт.

Главное, чтобы не получилось, как у Юдашкина. Но тут смотреть надо. Пиксельная расцветка и сейчас не помешала бы, но под нее же и тактика нужна, и стратегия…

Эх, жизнь!

* * *

До Селищ они ехали не особо торопясь.

Что изменится от дня или двух?

Да ничего!

Франсуа смотрел по сторонам.

— Какая большая у вас страна. И вас так мало… у нас наоборот, страна меньше вашей, а людей намного больше.

Варя проглотила ядовитое: «вот вы к нам и прете, как сорняк, закапывать не успеваем», и подмигнула.

— А оставайтесь? Еще и после революции к нам сюда много кто приедет, и всем места хватит. Главное что? Дружба и уважение!

— Подозреваю, что мы надолго в России — Франсуа дураком не был. — Лет на десять, а может, и больше.

Все верно.

Что малолетнему королю делать на престоле? Толку — ноль, проблем по горло.

До совершеннолетия он должен жить где-то в безопасности. Даже и в России — что такого? Уж кому-кому, но русским та Франция точно не нужна! С их-то землями!

Богатствами!

Пространствами и просторами!

Может, потому они и такие? Нельзя вырасти другим в этой земле? Просто — не получится?

Франсуа не знал ответа. Ничего, главное-то что?

Люди хорошие!

* * *

Деревенька Селищи встретила путников насторожено.

Барыня. Да странная. Да люди с ней… один — точно барин. И еще трое, и вот так, зимой, и не в санях, верхом…

— Староста в деревне есть? — капризно поинтересовалась Варя.

Староста нашелся. Поклонился, представился Ефимом, сыном Григорьевым, и Варя изложила цель приезда.

Староста задумался. Сам он, лично, Федота не помнил, и то, двадцать пять лет! Поди, упомни!

Но долго размышлять не пришлось, крестьяне, видя, что барыня, вроде как, нормальная, вон, и рубль серебряный показательно так в пальцах вертит, и одна монета уже к старосте за пазуху перекочевала, сориентировались быстро.

Федот? Был такой.

Только вот…

Отец и мать его уж померли, отец лет десять как, мать три года назад преставилась. Два брата у него, сестра, племянники…

Вот, с братьев Варя и начала.

Но… как оказалось, братья были всем довольны. Выкупиться? Это хорошо бы, но и так их особо не притесняют. Барину не до них, он в столицах да в столицах, сюда, считай, и не заглядывает. Управляющий тоже не дурак, последнее с крестьян не дерет, все по справедливости.

Когда барыня их выкупит, да на волю отпустит, оно хорошо, но Селищи они все одно не покинут. Им и тут хорошо.

Варя кивнула, и попросила послать к управляющему.

Такие вопросы он и своей волей решить может, пару семей-то продать — запросто! Вот, тому же Франсуа, а уж граф им честь по чести вольную напишет. Правда, в Москву надо будет ехать, чтобы это подтвердить, но ради такого дела…

Варя это на себя возьмет. Все в приказе утвердят, за денежку малую, и без присутствия крестьян. А уж летом тогда, кто поедет в Москву, да и заедет за бумагами. И денег Варя даст, хватит, чтобы свое дело начать.

Это мужчинам понравилось.

Староста, кстати, тоже принял спокойно.

Ну… бывает.

Чаще оно, конечно, наоборот, ушел парень в солдаты, да и сгинул, как не бывало. Но ведь и возвращаются иногда, и дома ставят, и женятся, и живут себе…

Бывает по-разному. Хотя второе-то всяко реже.

Что Варю насторожило, так это сестра Федота, Мария, сутулая и усталая женщина лет пятидесяти. Значит, она и моложе Вари может быть. Жизнь тут тяжелая…

Только вот старушечий вид, понятно, от жизни и работы, а вот выражение глаз…

Так не смотрят, если у тебя все в порядке. Только когда проблема у человека, ему неподъемная, да сказать вслух боятся.

Варя подозвала к себе Митчелла, и шепнула ему на ухо пару слов. Мужчина кивнул — и словно растворился в воздухе. Варя подождала минут тридцать, да и вышла из дома.

Уж простите, есть место, куда и император пешком ходит. И оно не в доме расположено.

Туда Варя и отправилась.

* * *

Туда — не получилось, по понятной причине. Митчелл тихонько ухнул совой из стоящего рядом овина, к нему Варя и пошла. Благо, вокруг никого не было.

Вошла, и только хмыкнула.

Картина маслом по бутерброду. Тут тебе и Митчелл, и Мария, причем женщина радостной не выглядит. Такое у нее выражение лица… и затравленное, и безнадежное, и усталое, и…

— Рассказывай, — преспокойно распорядилась Варя.

Мария отступила на шаг.

Варя, наоборот, придвинулась.

— Тебе крест поцеловать? Могу хоть сейчас поклясться, что ничего плохого не задумала. Мне Федот жизнь спас, я долг отдаю. Что вам тут живется неплохо, я поняла. Но у тебя беда случилась, и это я вижу. Что не так?

Мария опустила глаза.

— Беда, барыня. Все верно, большая беда.

Варя достала из-за воротника крест.

— Говори. Что мне пообещать?

— Крест поцелуй, барыня, что не расскажешь никому!

— Без твоего ведома и согласия — не расскажу, — сделала оговорку Варя, касаясь губами креста.

Хотя, сказать по-честному, ее бы это не остановило.

Крест поцеловать… да хоть серп и молот! Хоть на всей религиозной литературе мира поклясться, и что? Она запросто, ей на это плевать два раза!

Впрочем, крестьянке этого хватило. А может, и выбора у нее не было, она вздохнула, да и принялась рассказывать.

У Марии так-то все тоже неплохо, сыновья женились, дочь замуж выдать осталось. Последнюю, младшую, Авдотьюшку. Так уж получилось, дочь влюбилась в парня из Рузаевки. Встретились на ярмарке, а там… дело молодое!

Слово за слово, улыбка за улыбку… для молодых-то и десять верст не крюк!

Редко так бывает? Ошибаетесь, и не такое случается.

Начали молодые встречаться… ну, осталось управляющего уговорить. Тут же как, они ж оба в крепости, любо парня откупить, либо дочь Марии продать, а только дочка у нее кружевница не из последних. Ее управляющий отпустить не захочет.

Она, поди, такое плетет, что за ее кружевом и золотом по весу не жалко!

Молодые в ноги управляющему кинулись, тот обещал поговорить с барином, а только не успел. Беда случилась.

У Митюхи-то барин — Николай Еремеевич Струйский. А знаете, как его прозвали?

Страшный барин.

Поверьте, просто так это прозвище не дадут. И абы кому — тоже.

Чем барин развлекается в свободное от барства время? Он стихи пишет. А вдохновение своеобразно так ищет. Не в бутылке, нет. И не в разной заморской отраве, и даже не в бабах! Это бы крестьяне как раз поняли и приняли спокойно.

Бывает!

Вдохновений Струйский искал в пытках.

Выбирался мужчина из крепостных, причем произвольно, вот просто, пальцем ткнул в кого попало, да и выбрал! Приводился несчастный в подвал, а там уж барин начинал изгаляться.

Придумывал преступление, устраивал суд, выносил приговор… и вы представляете, один и тот же. Мучительная смерть.

Там, в подвале, и пыточная камера была.

А то еще барин в тир мог поиграть. Чтобы крепостные побегали, а он пострелял. Не солью, нет. Стрелял он метко, и «дичь» добивал.

Нельзя так с живыми людьми?

Другим тоже больно?

Нет, не слышал. Даже и не задумывался о таком милейший поэт.

И ведь главное, кому расскажи!

Он же в остальное время очаровательный человек, такой тихий, спокойный, жена у него, детишки, стихи он свои императрице посвящает, Екатерина Вторая в жизни не поверит, что он — монстр.

Мария, конечно, не такими словами изъяснялась, но Варя поняла. И зубами заскрипела.

Салтычиха?

Да, она-то свое получила, но видимо, как-то не так. Вот если б ее при всем народе конями разорвали, и объявили, что так со всяким будет, кто над крестьянами изгаляться изволит…

Нет?

Екатерину понять можно, она побоялась. На штыках сидела и сидит до сих пор не слишком уверено. Гвардия-с.

Почему Варя так думает? Ну, ее сына-то прибили! Не так он и долго на престоле посидел! Значит, и Екатерина до сих пор не уверена в себе. Чувствует… это как на болотной кочке сидеть. Вроде и не тонешь, но под тобой — топь.

Не в этом дело.

Струйский.

Так вот совпало, как уж повезет, как получится. Управляющие-то между собой договорились, Митька не так, чтобы сокровище невероятное, охотник хороший, ну так и что же, согласился управляющий Струйского парня продать, но на то ж барская воля нужна. Это когда барин в Петербургах, или где служит, можно управляющему самому решать, и то потом спросить могут. А когда барин — вот он, рядом…

Подсунулся управляющий к нему в плохую минуту. Надеялся на лучшее, а у барина то ли стих не складывался, то ли предыдущая жертва слишком быстро умерла.

Услышал Струйский — и кулаком по столу грохнул.

Не продам, говорит.

И вообще, чтобы завтра поутру этот Митька у меня в подвале был! Я с ним, стервецом, разбираться буду!

Пропал бы парень — да повезло. Тетка Митькина троюродная на кухне у Николая Еремеевича служит, посуду моет. Она и узнала… управляющий-то злости не сдержал. Ругался, когда приказ отдавал Фролке да Кузьке. А все ж до утра времени хватило. Метнулась женщина, упредила…

Митька и думать не стал — в бега подался.

Убьют?

А в подвале его, стало быть, пряниками накормят? Уж коли подыхать, так самому себе смерть выбрать, не барину на потеху, как свинье на убой!

А куда ты побежишь-то — ранней весной?

Чай не лето, в лесу не заночуешь, не медведь! Спрятаться негде, под кустом не заночуешь — к утру и не проснешься! Жрать тоже нечего, а к людям выйти… ну тоже, как еще повезет! И Струйский тут же искать принялся!

А только Митька не дурак, он взял, да и схоронился на видном месте.

У Струйского в имении. Да-да, прямо в Рузаевке.

Если кто понимает, имение, это не один дом посреди поля, это и хозяйственные постройки, и деревня рядом, и всякое прочее… у Струйского размах хороший.

Митька справедливо решил, что темнее всего под пламенем свечи, да и влез на чердак господского дома, туда, куда отродясь лишний раз никто не лазил. С собой поесть прихватил, решил переждать, пока искать его будут, а потом уж и уйти.

А только Авдотья в слезы, все у нее из рук валится, не жизнь ей без Митьки! Хотела она вместе с парнем уйти, а куда Марии ее отпускать? Думаете, как поймают, так Струйский разбирать будет? Нет ведь обоих запытает!

И как кровиночку на смерть отпустить?

А не отпустишь, или сбежит, или руки на себя наложит, вся черная сидит девка.

Управляющий приходил, так и то… не стал ругаться, приказал Марии дочь в чувство приводить. Понятно же… все ж люди!

Только вот Струйский не в курсе, идолище адово!

Мария металась, уж не знает, куда и откуда… а тут и Варвару Бог принес! Она и решилась.

Если плохо все будет, так Марии, да и Авдотье с ней все одно погибать. А если повезет?

Крепостная жизнь научит, быстро будешь в барах разбираться! Поймешь, кто хороший, кто плохой!

Варя скрежетнула зубами.

— Так… ребят мы с собой заберем. Ты с нами поедешь?

Мария вздохнула.

— Да мне уж что… куда уж я отсюда?

— Вопрос неправильный. Ты бы хотела с дочерью поехать, жить с ней, внуков нянчить? — уточнила Варя.

Мария кивнула.

Хотела бы. Да только вот мечта эта — неосуществимая. Кто ж ей даст-то?

Варя потерла лицо руками.

— Иди-ка ты, Мария сейчас домой. И дочери скажи, чтобы горевала погромче. Поняла? Мы сейчас с мужчинами поговорим, да и решим, как вас лучше забрать. Управляющий вас добром отпустит?

Мария качнула головой.

— Нет. Я кружево сама плету, и дочь научила, только я-то уж слепнуть начала, а она из первых кружевниц… не отпустят нас добром-то.

— И не надо, — отмахнулась Варя. — Придумаем чего. Но пока — горюйте.

Мария закивала.

Барыня была странной, но не злой. И говорила рассудительно. И… а вдруг она поможет?

Терять-то уже и нечего!

* * *

Когда женщина скрылась в темноте, Варя поглядела на Митчелла.

— Не зря мы сюда ехали.

— Не зря. Ты что делать-то хочешь?

Варя со злостью пнула комок грязи.

— Что хочу… правду сказать?

— Давай, леди.

— Запалила б я эту Рузаевку с восьми концов! А Струйского гвоздями к двери приколотила! С-собака! Людей он убивает для вдохновения, поэт поганый! Ладно… можно на могиле ему стихи прочитать! Чтобы горело жарче! Гори-гори ясно, чтобы не погасло!

Митчелл ухмыльнулся.

— Так кто ж мешает-то, леди?

Варя вытаращилась на него.

— Погоди. А дети? Жена? Дворня? Их ты тоже приговорить предлагаешь? Даже если кто и знал, так ведь люди-то подневольные, не они, так их?

Митчелл оскалился.

— А ежели по уму сделать, леди… не откажешься?

Варя посмотрела ему прямо в глаза.

— Не откажусь. Что придумал? Ну?

Митчелл ухмыльнулся — и зашептал на ухо леди свой план.

Варя подумала немного, минуты три, да и одобрила.

* * *

Когда в усадьбе, среди ночи, раздаются дикие крики: «КАРАУЛ!!! ПОЖАР!!! ГОРИМ!!!», на улицу вылетают все.

Барин ты, холоп, да хоть бы и петух в курятнике! Сгореть не хочется никому.

Николай Еремеевич не стал исключением.

И вылетел, и побежал вперед: имение-то родное! Тушить надо!

А кому?

Это ж холопы тупые! Они ж ради барского добра палец о палец не ударят, ежели их кнутом не подгонять! Струйский точно знает! Умеет и практикует!

Так он и выбежал на лестницу, и собирался вниз сбежать, когда что-то прошуршало рядом, сдавило горло, заставило задохнуться…

На ступеньки он не обрушился. Митчелл придержал, вежливо, он же и в темный уголок оттащил.

Да, план был его. А вот поджигал не он, Тимофей с Григорием постарались, выбрали сарай, который стоял более-менее на отшибе, да и подпалили его. Хорошо полыхнул, ярко, весело…

Орали уже все втроем, и Варя тоже.

Даже в двадцать первом веке слово «Пожар» остается спусковым крючком для немедленного бегства. И люди мчатся на улицу, не оглядываясь ни на что. А уж здесь-то!

Ломанулись все, и жена, и дворня, и дети… и про барина чуточку подзабыли. А кому он нужен-то?

Детей спасать — понятно. А здорового мужика, который сам кого хочешь спасет?

Тем более, любит барин чуть не до утра за стишками своими засиживаться, он же поэт!

А Митчелл, который заранее проник в дом через окно, просто подождал его у лестницы. И утащил, придушив удавкой.

Не до смерти, нет.

Это еще было впереди.

* * *

Очнулся Николай Струйский от холода.

Да-да, ему просто было так холодно, как никогда в жизни.

Объяснимо — оказаться зимой, на морозе, в домашней одежде! Даже без халата!

И домашние туфли где-то потерялись, а босыми ногами на снегу неуютно. И дерево, к которому его привязали, какое-то жесткое, неудобное…

Он — привязан⁈

Да что тут происходит⁈

Струйский и рад бы спросить, да вот беда — кляпа враги тоже не пожалели, рот барину заткнули его же носками. Но внимание он привлек

— Мммммууууууммммм! Ммммммммммууууууууу!

А что поделать?

Почему-то с кляпом вежливый разговор не получается.

— Очнулся, — голос за его спиной был полон ненависти.

Струйский даже удивился.

Его? Ненавидят?

А за что⁈

— Отлично, — женский голос был низким и теплым. И удивительно не вязался с происходящим. Таким голосом надо бы арии петь, или хотя бы колыбельные детям. — Николай Еремеевич, доброй ночи. Нет, мы с вами не знакомы.

Женщина вышла из-за его плеча, и встала точно напротив.

Струйский впился в нее глазами.

Не первой молодости, безусловно, но красивая. Темные волосы, заплетенные в длинную косу, челка, падающая на глаза, чуточку длинноватый нос, яркие губы. Лицо женщины незаурядной и привыкшей к повиновению.

И одета она странно.

А вот осанка, походка…

Это не крестьянка. Но кто⁈

Кто это вообще такая⁉ Что тут происходит⁈

— Полагаю, вам интересно, зачем вы здесь?

Очень интересно.

— Рот мы вам освобождать не будем, Николай Еремеевич. Мой человек побеседовал с вашим батюшкой, так что ваше мнение мне не требуется. — Имелся в виду не покойный Еремей Струйский, а просто — поп в ближайшем приходе. Николай Еремеевич же не зверь какой! Тела замученных им крепостных он честь честью отдавал для отпевания и похорон! — Вы решили ради своих бездарных стишков замучить человека, который мне… нужен.

БЕЗДАРНЫХ СТИШКОВ⁉ АХ ТЫ!!!

Возмущенное мычание было такой силы, что сосна, к которой был привязан непризнанный поэт, сбросила с веток изрядную толику снега.

Да как ты вообще смеешь⁈

Ты…

Варя, а это была именно она, усмехнулась.

— За последние несколько лет вы убили больше сотни людей. Я считаю убийства доказанными, и за ваши злодеяния приговариваю вас к смерти.

— МУУУУУУМММММММ⁈

Его?

К смерти?

Да за что⁉ За каких-то крепостных⁈ Что за бред тут творится!!!

— Прошу вас, уважаемые обвинители.

Из-за спины Струйского вышли четверо мужчин.

Тимофей, Франсуа, Митчелл, Дмитрий, которого и собирался запытать Николай Еремеевич. Не на себе ж Митчелл тащил упитанного барина. Митя помог с большой радостью!

— Играться не будем. Сторону обвинения я выслушала, вас Николай Еремеевич, лучше всего обвиняет содержимое вашего подвала, вы объявляетесь виновным и приговариваетесь к смертной казни. Тем же способом, которым вы убивали своих жертв.

Струйский взвыл еще громче.

Варя пожала плечами.

— Действуйте, друзья.

Тимофей и Франсуа переглянулись. Митчелл махнул им рукой.

— Берите леди, и двигайтесь отсюда. Ни к чему ей сейчас на это смотреть.

— Меня не стошнит, — Варя и уйти хотела, и… она этого человека приговорила. Она не должна наблюдать за казнью?

— Леди я его сейчас догола раздевать буду. Вам противно не будет?

Варя посмотрела на Струйского, который решил воспользоваться методом «боевого скунса» и обделался так, что даже сосна, кажется, от него ветви отодвигала. Поморщилась.

— А тебе?

— Перчатки потом выкину, — отмахнулся Митчелл. — Идите, не смущайте клиента.

Варя и пошла. Франсуа за ней.

Тимофей остался.

— А ты чего?

— Если помощь нужна будет, — Тимофей не страдал излишней жалостью к подонкам, армия вообще такие странные качества быстро из человека вытряхивает. Видишь врага — убей.

А это даже не враг, это — мразь. Низшего пошиба.

Вражеский солдат хоть своей жизнью рискует на войне, а вот ЭТО над беззащитными издевалось.

Митчелл только рукой махнул.

Вдвоем с Дмитрием они преспокойно срезали со Струйского всю одежду, а потом Митчелл принялся за хирургические операции.

В результате у Струйского было отрезано все, что поддавалось отрезанию, и сложено неподалеку аккуратной кучкой. Педантичный Митчелл еще и раны прижигал, чтобы негодяй не умер раньше времени от кровопотери.

Впрочем, Струйскому еще повезло. Ему просто проводили ампутацию, не «растягивая удовольствие», как он с крепостными. Быстро и достаточно чисто.

А потом «страшного барина» просто облили несколькими бутылками спиртного из его же погреба, и подожгли.

Митчелл, правда, его перед этим оглушил слегка, а то ж гореть начнет, а чем он к сосне привязан?

Веревкой. Не цепями, увы.

Веревка сгорит, негодяй попробует убежать… хотя куда он денется на культях и без глаз, еще вопрос, но ползти точно будет.

Зачем?

Ладно уж, придушить слегка, так, чтобы не до конца, и поджигаем.

Получилось очень художественно. Настолько, что Варю все-таки стошнило. Митю — так еще раньше, когда Митчелл глаза вынимал Струйскому.

Потом тушка барина была увенчана табличкой, на которой честь по чести написали, кто это и за что поплатился, рядом сложили все, что ранее отрезали от тушки, и отправились восвояси.

Совесть Варю не мучила.

Кошмары…

Ладно, кошмары были, все ж гадость увидела. Но — в меру! Не безвинного человека приговорила.

А Митьку она забирала с собой.

Тимофей же отправился к управляющему, выкупать Авдотью и Марию. Нечего им тут оставаться. В Москве пригодятся.

И у Вари чуточку отлегло от сердца.

Федот умер, но его память спасла нескольких хороших людей. А так, может, и не нескольких.

Что — Струйский бросил бы свои забавы? Да никогда, с Митькой не получилось, так еще бы с другими наверстал!*

*- история невыдуманная. Садист и подонок отметился в истории. К сожалению, сдох от удара, а не от руки палача. Прим. авт.

* * *

Струйского нашли достаточно быстро.

Пожар потушили, и оказалось, что барина-то и нет?

Барыня, Александра Петровна приказала искать мужа. Крепостные нехотя расползлись в разные стороны… ладно-ладно! Искали честно — у себя по домам.

Нашли случайно.*

*- подозреваю, что жена была в курсе забав мужа, дома такое не скроешь. Так что ничего хорошего о ней не скажу. Прим. авт.

Первых «искателей» стошнило.

Вторых впрочем, тоже. Стошнило и исправника, и барыню, и священника…

Лекарь кое-как продержался. Спекся на описывании отделенных от барина частей тела. Митчелл еще поизгалялся, сложил все в мешок и подвесил так, чтобы зверье не добралось. А то потравится еще…

Когда проблевались, обратили внимание на лист бумаги, аккуратно уложенный в том же мешке.

На листе было выведено корявым почерком Тимофея, с орфографическми ошибками, но доходчиво.

Николай Струйский, за убийство крепостных приговаривается к тому, чему их подвергал.

Пыткам и сожжению.

Так будет со всяким убийцей беззащитных.

Белая стрела.

Струйский, правда, никого не жег, разве что каленым железом пытал, но это как раз никого не волновало.

А вот остальное…

Александра Петровна сообразила, что ее супругу отомстили за его милые делишки, и брякнулась в обморок. Она-то…

Знала она все преотлично! Но эта сторона медали ее не волновала, она жила в розовом свете своего счастья!

Муж любящий и нежный, дети, которые растут и радуют, некоторых Господь взял, но это уж как водится. Муж пишет стихи, посвящает их императрице, та к нему благосклонна, даже некоторые издания иностранным послам дарит, хвастается…

Ну а крепостные… а кто их считать будет?

Но ведь нашелся же негодяй!

Что такое — Белая стрела?

Есть не один человек, а какое-то общество? Которое вот этим и занимается? Мстит за крепостных?

А если ей тоже — того? Отрежут все и потом сожгут?

Сплетни поползли змеями, от одного к другому, и помещики изрядно напугались.

Крестьянский бунт… ладно, это — было. Регулярно бывало, какой-нибудь помещик допекал своих крестьян так, что те собирались, поднимали особо умного барина на вилы, поджигали господский дом, потом зачинщиков ловили, вешали…*

*- и достаточно часто такое происходило. Салтычиха не была единственной садисткой, она была известна, потому что ее наказали. Прим. авт.

Общего во всех случаях было одно и то же.

Стихийность.

Мера терпение переполнилась, ну и грянуло. Это как наводнение и пожар. Может, будет, может — обойдется. Есть возможность увернуться.

А вот если общество.

И система…

Тут-то самодурам и стало страшно. Это ж и к ним прийти могут! А они ж не виноватые!

Правда?

Или…

Белая стрела…

Кто что слышал?

Кто что знает?

Расспросы оставались без ответа. А название Варя придумала, просто так, «на коленочке». Вспомнила, что читала, ну и появилось. Можно бы написать: «благородный разбойник Робин Гуд», но вдруг кто-то в курсе? А тут таинственно, загадочно…

Нельзя так делать?

Хм, а что бы сказал самый гуманный суд о маньяке, который сто человек прикончил? Так, походя, для своего вдохновения и развлечения?

Не скрываясь.

Доказано железобетонно?

При советской власти таких попросту к стенке ставили. Так что…

Варя просто привела приговор в исполнение. И совесть ее не мучила.

А вот Струйскую…

Так и поверишь, что безумие бывает заразным.

Дама начала побаиваться, сначала просто увеличила охрану, потом спала со светом, потом спала все хуже и хуже… закончилось тем, что сын был вынужден поместить ее под присмотр, потому что Александра стала просто опасна для окружающих. Орала, кидалась, подозревала всех в желании ее убить…

Екатерина Вторая, кстати, сильно не расстроилась.

Она отлично понимала ситуацию.

Вот такие, как Струйский…

Отменить крепостное право она не могла — ее бы с трона скинули в два часа.

А не отменять — вот он, скотина, людей мучил, считай, провоцировал на бунт. А Екатерина отлично помнила Пугачева. Там причина была другая, но бунт — дело такое, опасное с любой причиной.

Побоятся дворяне крепостных лишний раз мучить?

Вот и правильно, пусть боятся. И побольше, побольше…

Так что императрица вслух приказала искать, найти и примерно наказать негодяев, а при личной встрече шепнула, чтобы сильно не усердствовали.

Так дело и заглохло постепенно.

А что двух крепостных у соседа купили… да и кому какое дело?