— Говорите, пилюли для этого самого?
Екатерина Скавронская-Энгельгардт с интересом разглядывала небольшие зеленоватые шарики.
Нужно?
Очень нужно!
Дядюшка уже в возрасте, и то ли прыть у него угасла, то ли Катя его так не вдохновляет, как раньше… то они чуть не каждый день и по нескольку раз в день вдохновлялись, а сейчас если ее пару раз в неделю… вдохновят — уже хорошо.
А ей как на таком голодном пайке жить?
Ей мало!
Она женщина молодая, здоровая… солдат, что ли, в постель таскать? Так можно, но дядюшка ж не поймет! Такие у него средневековые представления… мужу с ним изменять можно. А ему — ни с кем нельзя изменить!
Собственник!
И ладно бы, ей бы хватало!
И можно бы устроиться как-то, если бы они поехали в Петербург на новогодние праздники, но… н же не едет!
Вот и пригодятся пилюльки, которые ей с нарочным передали.
— Да, ваше сиятельство. Одну за полчаса до этого самого, и мужчина будет резвее жеребца!
— Их в вине растворить можно?
— Отчего нет?
Шпанская мушка отлично сажает сердце. И с вином — еще лучше.
А что в нескольких пилюльках ударная доза стрихнина, об этом дура и не догадывается. Это будет не сразу, но рано или поздно пилюля попадет по назначению. И никто не удивится, скажут — перебрал Светлейший с удовольствиями. *
*- так-то стрихнин выделили в 1818, но это чистый. А в соединениях его и раньше отлично получали, и народ травили со смаком. Прим. авт.
Первую пилюлю Катенька дяде в тот же день и подсунула. На ночь развела в вине, да и угостила.
Получилось просто отлично!
Вдохновенно получилось!
Надо так регулярно делать!
— Говорят, сегодня кого-то казнят?
— Да, решили опробовать Луизетку.
— Луизетку? Это что такое?
— А вон, видишь, машинка стоит! С лезвием.
— И чего?
— Сам ты — чего. А это наука! В комитете думали, как казнить, чтобы значит, всем одинаково, и чтоб любой палач справился, вот и изобрели машинку.
— И сегодня кого казнят-то?
— Какого-то Поля Фурье. Разбойник, вот…
— Посмотрим, посмотрим.
— А кто ж эти машину изобрел?
— Говорят, доктор какой-то.
— Ишь ты… это от чего ж он лечит?
— А еще — кого лечит и сколько берет? Я б к нему не пошел.
— Да тебе и не на что.
— И было б на что — не пошел, а то вылечит так-то…
Голоса перекликались, сплетались в густой шум над Гревской площадью. Уже потом страшную машину перевезут на площадь Революции перед мэрией, а первое испытание провели на привычном месте.
Помост. Палач. Корзина с опилками, которую ставят перед луизеткой двое его подручных.
И вот — осужденный на казнь, поднимается по ступенькам эшафота. Он бледен, мужчину явственно пошатывает. Грабить и убивать было весело, но никто ж не думает, что попадется, и за свои дела придется отвечать!
Священника нет. Ясно же — Бога нет, есть чистый разум. Наверное, Полю Фурье от этого намного легче. Так что без исповеди и причастия, просто завязали глаза и поставили на колени.
Сансон дернул рычаг.
Лезвие блеснуло на солнце, пошло вниз, с глухим чвяканьем врубилось в шею осужденного. Отсеченная ровно и чисто голова упала в корзину, из перебитых артерий брызнул фонтан крови, заливая доски эшафота.
Сансон поднял голову за волосы, показывая толпе.
Та недовольно загудела.
— И это все?
— Неинтересно!
— Смотреть не на что!
— Лучше виселица, там-то любой попляшет!
— Скука!
Подручные сгребали опилки в корзину. Что ж, один плюс действительно был — машина работала быстро, чисто, палач тоже остался аккуратным — что еще надо?
А смотреть скучно…
Ничего, если вам скучно смотреть — вы всегда можете поучаствовать!
— Мадам… вы позволите?
Франсуа пересел в дормез.
Варя не связывалась бы с этим гробом на колесиках, но пятеро детей! Три женщины… ладно, сама она преотлично ехала бы в чем угодно, хоть верхом, хоть на телеге, преотлично приспособилась, но лечить детские сопли? И Даше с Прасковьей было удобнее в карете.
Мужчины гордо отказались, и ехали верхом. Разве что менялись время от времени — часть пожитков пришлось нагрузить на специально купленную для того телегу, и кто-то должен был править.
Дормез и телега двигались неспешно.
— Слушаю вас, — Варя улыбалась.
Ехать с пятью детьми — сложно. Так что Варя пускалась на все возможные хитрости.
Читали вслух. Рассказывали сказки. Играли то в одну игру, то в другую. Обязательно выходили размяться и попрыгать, мужчины брали детей с собой, и малышня училась ездить верхом.
Наташа и Шарлотта быстро нашли общий язык, и Варя припрягла их к раскрашиванию.
Она понимала, что в России ей надо будет чем-то заниматься, и готовилась заранее.
Магазин закрылся в Париже, но в Санкт-Петербурге она может открыть новый.
Почему нет?
Последние российские моды! Ткани есть, Дашенька, умница, набрала с запасом, и отправляла потихоньку по морю. Ну и на месте поставщиков найдем.
Кружево, отделка… да много чего есть!
Осталось одно изобретение двадцать первого века, которое и тут хорошо бы ввести.
Размерная лента и каталоги.
И Варя работала.
Рисовала платья на разные типы фигур, от классической до кубической, разные типы платьев, вышивку, а девочки помогали раскрашивать.
Шить на ходу не получалось, но вязать — можно. Вырезать — можно. Плести макраме — тоже получается.
Детей она научила играть в подкидного дурака, потом в переводного, потом вспомнила еще с десяток карточных игр, показала, как можно мухлевать…
На данный момент погонами обзавелась ее высочество Шарлотта. Но кажется, ее это не смущало, и на Наташу она поглядывала очень даже хищно. Хотя и младшие не отставали.
Варя решила, что после разговора, она с детьми в слова поиграет. Или в города.
Надо же развивать малявок? Обязательно!
Или почитать им можно. Про Аляску. Благо, есть написанное, они с Дашей могут меняться. Наташа знает, конечно, но она и еще раз послушает с удовольствием.
Сказки, что ли, какие написать?
— Мадам, мы так будем ехать достаточно долго.
— Да, я согласна.
— Может, мне стоит написать письмо кому-то из королевской семьи… или хотя бы нашему послу в России? Маркиз де Осмонд — убежденный роялист, я хорошо его знаю…
— Насколько хорошо? — въедливо сощурилась Варя.
— Я видел его при дворе.
Варя качнула головой.
— Друг мой, Франсуа, я умоляю вас никому не писать и не предпринимать никаких действий. Мы всего лишь семья, которая едет домой. И все — русские.
— Мадам, я понимаю, почему нельзя было никому писать — во Франции. Но сейчас? Мы уже скоро будем в Дрездене, а там Вроцлав, Варшава… почему бы и нет? Нас встретят на границе…
Варя взялась за виски.
Говорить о таком при детях?
С другой стороны… двум детям править Францией, а еще трем — жить в это сложное время. И девчонки уже взрослые. Сообразят!
Как там было на полях в учебнике?
Заботливые руки мамы с папой
От всех проблем дитя не сберегут.
Не торопитесь кутать детку в вату,
Найдутся те, кто вату подожгут.*
*- стихи автора. Прошу сразу не бить ногами, автор сама знает, что не поэт. Прим. авт.
Не то, чтобы Варю это сильно утешало. Хочется ведь закрыть малышню от всех проблем, и чтобы у них было безоблачное детство. Но…. Время такое паршивое. Революция на дворе.
— Граф, скажите мне, сколько аристократов сейчас нацепило ублюдочные кокарды и провозглашает свободу, равенство и братство?
Граф поник, словно одуванчик.
— Ну…
— Правильный ответ — они есть. Вы мне можете дать гарантию, что письмо не попадет в руки такому подонку? Что среди секретарей, слуг, любовниц, гувернанток, не найдется погань, которая за малую денежку передаст эти сведения революционерам? Наше письмо будет идти достаточно долго…
— Я оплачу…
— Хорошо. Оно придет быстро. Найдется погань — и даст весточку Комитету. И нас встретят на дороге.
— Н-но…
— Думаете, среди польских панов не найдется продажных? Что в местных княжествах, через которые мы едем, никто не польстится на деньги? Сейчас зима, и вот эта пакость едва ползет. Сложно будет нас догнать?
— Нет, — выдохнул Франсуа, начиная соображать.
— А мы можем и не отбиться. Угробим и себя, и последние надежды вашей Франции на мир и нормального короля.
Спорить было сложно.
— Вы правы, мадам. Мне хотелось бы скорее…
Варя погладила мужчину по руке. Просто так, по-человечески. Видно же, человек ломается, теряет ориентиры. Так тоже бывает.
Вон, когда была перестройка в России, сколько мужиков спилось?
Не знали, куда себя приткнуть, не в банкиры же идти, и не в бандиты, а когда страна ломается, любой на колени может рухнуть. Варя и понимала, и даже сочувствовала. И сейчас…
У Франсуа тот же самый разрыв шаблонов поперек всего сознания!
В стране революция, короля арестовали (называем вещи своими именами), хотели казнить, королю устроили побег, потом он вообще погиб, вместе с королевой, хорошо еще, детей спасти удалось. Хотя тут Варя больше виновата.
Но не учили ее проводить операции по спасению королей, ее шить учили!
Ничего, пусть берут, что дали.
И вот, вчера ты был капитан королевской гвардии, аристократ, блестящий придворный, дамы глазки строили, пованивая при этом духами, а сегодня ты беглец в неизвестность. И что тебе делать — Бог весть.
— Спешка хороша только при ловле блох, Франсуа, — отмахнулась Варя. Девчонки переглянулись и дружно хихикнули. И чем им блохи не угодили? — А вам бы пока о другом подумать.
— О чем, мадам?
— Вы — спасли короля Франции. Понятно, что монархи вас милостями не оставят.
— Я? Но мадам…
— Вы-вы, Франсуа. Вы дотащили их до того места, где ждала хоть какая, но помощь.
— Но нас остановили, и мы не сопротивлялись…
Варя пожала плечами.
— Когда бы вы успели? И на мосту было слишком тесно, начни лошади рваться, они бы снесли вас всех в реку…
Варя тоже кое-что решила проводить в жизнь.
Простите — ей слава спасительницы Короны Франции и даром не нужна, и с доплатой не приткнулась. Такое себе богатство — лишняя известность. Что она с этого получит?
Да начнем сначала.
Вопрос: а что вы там делали, а?
И рассказывать про мадам Марэ? Про которую, слава Богу, успел капитально забыть Франсуа? Она упоминала, да, но после контузии ему не до того было.
Стерлось — и Слава Богу!
И что вы вообще делали во Франции, и куда смотрит ваш супруг, и что у вас за спутники такие с гранатами наперевес ходят, и все остальное… не-не!
Франсуа — герой, который лично, чуть ли не на себе вытащил малолетних принца с принцессой. Была драка на мосту, была схватка, там все погибли, а он собой короля закрыл, на себе тащил до дороги, а там их Варя и подобрала! И довезла до России.
А чего?
Все в дом, все в семью!
Не надо было тащить? Так выгоните сами! А она чего? Она женщина, ей положено быть слабой, жалостливой, а во Францию она вообще за шляпками ездила. По последней парижской моде!
С братом!
И пусть только кто-то это не подтвердит!
У нее до России еще времени — вагон с прицепом! Она всем мозг проклюет на эту тему! У нее все правильное течение событий выучат!
Так что Варя потихоньку вкладывала в голову Франсуа нужную версию событий. И добила контрольным.
— А вы вообще собираетесь оставаться при его величестве?
Величество, даром, что пяти лет нет, посмотрело такими глазами, что растрогало бы даже Джека-Потрошителя.
— Дядюшка Франсуа…
Привык так обращаться за дорогу.
— Но я… кто меня оставит?
— Вот, его величество. Ее высочество. Лучше же иметь при себе проверенного человека. Тем более такого, кто может научить полезному. Фехтовать научить, верхом как следует ездить, драться, защищать себя и близких, плавать научить… да много чему! Вы рыбу ловить умеете, Франсуа?
— Д-да.
— Ну и научите.
— Но его величество…
— А что такого? Вам все равно жить в России, а у нас такое можно, я вам точно говорю. У нас один царь даже плотником был, и ничего, никто не спорил.
— Почему? — поинтересовался малолетний король.
— А потому, что рука у царя была тяжелая, а характер до-обрый, — протянула Варя. — Поленом по хребту, оно так доходчиво получалось… никто не спорил!
Кажется, описанная методика мальчику понравилась.
— Но это ж уметь надо, — подсказала Варя. — Правильно драться. Подножки ставить. Натусь, покажи свое оружие?
Наташа и спорить не стала.
Митчелл, гадюка английская, заказал ей два небольших ножа — засапожники! Наташа их и достала!
Отличная сталь, темная кожа рукоятей, прекрасный баланс! Стоят дорого, но на оружии не экономят!
— Я ими и пользоваться умею, — похвасталась девочка. — Метать двумя руками, в восьмерку попадаю уверенно! И куда бить, меня Митчелл учит.
Людовик, который Карл, смотрел восхищенно. И даже попросил один из ножей. Наташа дала, отчего нет? А вот второй нож…
Шарлотта протянула руку.
— Можно?
— Да.
Клинок перешел из одной детской руки в другую.
— Тяжелый, — принцесса прикусила губу. Попробовала кончиком пальца острие.
— Мама говорит, что это — оружие последнего шанса, — пояснила Наташа. — Если уж так случается, что за клинки должны браться все, и женщины, и дети…. Обычно нас защищают мужчины, но всего не угадаешь. И это — на самый край.
Шарлотта прикрыла глаза. Губы дрогнули.
Тот мост надолго останется в ее кошмарах. А еще вопрос.
А если бы у нее были клинки? Или у ее мамы?
Если бы они умели? Наташа смотрит так, она умеет, она пустит оружие в ход!
— А у тебя оно тоже есть? — глаза принцессы смотрели холодно. Варя кивнула.
— Есть.
— Но я не видел? — удивился Франсуа.
Варя пожала плечами, и вытащила из волос шпильку.
— Есть. И я бы его применила, но это действительно — оружие последней надежды. Когда никто уже не может тебя защитить… или убить себя, или дорого продать свою жизнь.
Мужчина кивнул.
— Да…
Он думал о том же самом.
Людовик не отдал приказания — струсил. Не решился. А вот Мария-Антуанетта — она смогла бы. Наверное.
— Ваши правители — вам и учить, — припечатала Варя. — И о деньгах не беспокойтесь, прокормим как-нибудь. Если императрица не признает, тоже не пропадем, у нас поместье есть. Спокойно поживете, дети вырастут, а там можно будет и трон себе возвращать.
— Трон?
— Я думаю, к тому времени все уже так свободы, равенства и братства накушаются, что короля упрашивать будут вернуться, — хмыкнула Варя.
А что?
Террор — он такой террор! И кажется, там прекрасно без Наполеона справлялись. И Директория тоже… когда ж был этот паршивый брюмер? Кажется 1800? Или 1802?
Вот паршиво у нее с общими датами! Варя всегда запоминала то, что ей было интересно! А это… ну, Наполеон! Так не 1812 же! А учить все вехи… в сериалах тоже не слишком на даты упирают, больше на отношения. *
*- вообще 1799, и к тому времени все и правда обожрались свобод. Наполеона чуть ли не на руках носили, прим. авт.
— Если бы ваши предсказания сбывались, мадам!
Варя фыркнула.
— Как получится — так и будет, Франсуа. А пока — составляйте программу. Чем вы сможете с Карлом заниматься в дороге? Чего время терять? Верховая езда — подойдет? Для всех детей! Метание ножей… ну, с ножами Митчелл поможет, а так — давайте, работайте. Поговорите с ребятами, кто что может! Нам еще ехать и ехать, так пусть поездка будет для всех полезна! Мы вон, не просто так сидим! Дети считать научились, мы с ними таблицу умножения учить начали! А кстати! Я вам бумагу дам! С вас — списочек.
— Какой?
— Аристократов. Кто помогал, кто подличал… знаете?
— Не всех, но знаю.
— Пишите, не стесняйтесь. И перечисляйте, и кто что сделал — тоже. Вы человек непредвзятый, а сколько сволочи к Карлу набежит — представить страшно! Вот, чтобы хоть знал, кто любит бить в спину.
Из дормеза Франсуа вылез полностью замороченный и с кучей новых жизненных целей.
Тимофей проводил его одобрительным взглядом. Как старый солдат, он такое отличал быстро. Когда человек утратил цель. Поплыл…
Мог и запить, и еще чего похуже выкинуть… теперь явно ничего не сделает.
А хорошая у них все же барыня! Умная!
У такой не забалуешь!
— Ваша светлость, вам пакет от ее императорского величества!
Курьер вытянулся во фрунт, отдал честь, протянул Потемкину толстый запечатанный конверт.
Порядок такой.
Хоть ты и светлейший князь, хоть ты и ко сну уже собрался отходить, и дама, вон, недовольно шебуршит за занавеской…
Курьер же!
От императрицы!
Подождет дама!
Потемкин тут же конверт и вскрыл! Понимать надо!
Мало ли, кого он там по углам валяет? Баб — много, а императрица — одна! Доложат ей, что он невнимание проявил, и Катенька обидится. А это нехорошо!
Не разгневается, не ругаться начнет, а именно что, обидится и расстроится. Этого допускать никак нельзя!
— Ты подожди минут пять, дружок, присядь вон, вина выпей…
Бокал с вечерним вином со специями, которое Катька уж подогрела, стоял рядом, на столике. Курьер, считай, в последнюю минуту ввалился.
Екатерина Скавронская это услышала, но…
Орать и выскакивать к Гришке?
Вот еще не хватало! Узнает, что она его возбуждающим средством поит, так поди, шум до небес поднимет!
Мужчины вообще такие странные!
Требуют, чтобы им в постели дифирамбы пели, а сами даже учиться ничему не желают! И как тут быть несчастным женщинам?
Это уж скромно помолчать про прыть и стать!
Ладно уж!
Одну пилюлю она простит! Хотя стоит эта полезная вещь столько… золотом по весу — дешевле было бы! Ух, мужики!
Ничего, дядюшка ей столько всего надарил, она давно свои траты компенсировала!
— Благодарствую, ваша светлость. Устал, продрог. Зябко на улице-то…
Курьер послушно присел, куда сказано, и сделал глоток горячего вина из кубка.
Второй.
А потом молча повалился на ковер, корчась в конвульсиях, раздирая горло, в которое внезапно перестал проходить воздух…
Дураком Потемкин не был.
— КО МНЕ!!! ЛЕКАРЯ!!!
Конечно, спасти курьера не удалось. Стрихнин осечек не давал.
И Потемкин следующий час выслушивал оправдания Екатерины Скавронской.
Она НИ ПРИ ЧЕМ!!!
Гришенька понимает, она тут вообще никак! Ни близко, ни рядом!
Она просто хотела, чтобы им в постельке получше было, нет-нет, им и так прекрасно, но это снадобье обостряет чувства, вот, она сама готова скушать пилюлю, и Гриша их кушает уже месяц…
Банка с пилюлями полетела бы в жаровню — перехватил руку Потемкина его личный медик. Тиман, Иван Карлович.*
*- собственно, Тиман, Массон и Санковский, все были при Потемкине. Но Тиман точно был в Яссах, прим. авт.
— А ну, постой, твоя светлость.
— Чего тебе, Иван Карлыч?
Медикам Потемкин не грубил, не дурак же! Ты ему сейчас в личность залезешь, а потом перед ним без штанов окажешься. Тут-то тебе и припомнят!
Вслух не скажут, но ежели кому клистиры ставили, или промывательные давали… нет, не хотелось Потемкину с лекарями ссориться. Урок, полученный в юности, ему на всю жизнь впрок пошел.
— Ты мне пилюльки-то отдай, Григорий Иванович. Я их посмотрю повнимательнее, попробую…
— Не на себе!
— Это понятно. И ты меня пойми, это ж неизвестно какая дрянь, может, она еще какой вред принесла. Хоть знать, от чего лечить!
— Ни от чего! Это хорошее средство! — выкрикнула Екатерина.
За что и получила затрещину лично от дядюшки.
— Дура!
В труп ее носом тыкать не стали, просто из уважения к курьеру. Не заслуживает хороший человек, чтобы по его телу сопли размазывали.
— Я только из любви!
— Вот и я… тоже! Завтра же уедешь отсюда! Поутру — и вон!
Екатерина взвыла вовсе уж жалобно.
Не то, чтобы она так безумно любила Потемкина, но… деньги она любила искренне. И связи. И вообще все, что можно было получить от любовника.
Не помогло.
Выкинули ее не вовсе уж безжалостно, но оправдаться не получилось. И отослали с утра куда подальше.
А Иван Карлович вооружился мышками, которых в Адрианополе было во множестве, и принялся ставить на них опыты.
И такое уж было его лекарское счастье, что на пятнадцатой мышке попалась ему еще одна отравленная пилюля.
О чем он и доложил Светлейшему.
Потемкин сильно задумался.
— Это что ж, меня кто-то извести хочет?
— Да еще как хитрО, твоя светлость. Вот смотри, она ж тебя сколько этим кормила?
— Говорит, раз пятнадцать подсыпала. Не каждый день, но регулярно раз — в два-три дня, точно было.
— Ну… это еще не так страшно, снадобье я это распознал, его и при нашем дворе регулярно пользуют. Мушка такая есть хитрая… сердечко, конечно, страдает, но ты его не так много выпил.
— Вот стерва!
— Она могла и не знать.
Вот в этом Потемкин не сомневался.
— Значит, подсунули ей, в надежде, что рано или поздно попадется мне ядовитая пилюлька…
— Ну да. Ты заметь, уж и продавца след простыл, и если б даже заподозрили ее… так что? Баночку она бы показала, да и сама бы пилюлю напоказ скушала, чего ж нет?
Потемкин задумчиво кивнул.
Ну да, нужно было уж вовсе невиданное стечение обстоятельств, чтобы Катька вторую отравленную пилюлю взяла.
Выпила б она, да и уехала. А если б потом кого и потравила… так что же? Не связали бы их смерти, никак. И не задумались бы.
— Кому ж я так помешал-то?
— Ты, твоя светлость, много кому мешаешь. Вон, тем же туркам, сложно им, что ли, через нужного человечка яд продать?
Потемкин задумчиво кивнул.
— И то…
На нем сейчас много чего держится. Он бы помер, так и наступление бы приостановилось, Румянцева бы Катенька назначила, а он не тянет, никак не тянет! Стар уже, дряхл, корма мхом обросла, не слезть ему с мели…
Потемкин был не слишком справедлив, но… наступление бы и правда замедлилось. Пока Румянцев приедет, пока то да се…
Может Суворов смог бы повести войска в атаку, но тут еще как они поладят?
А за это время турки могли и войск подсобрать, и ударить посильнее, а еще секрет «бонапарты» выведать! Не то, чтобы противостоять ей научиться, но когда такое в ответ полетит, воевать труднее будет, это уж всяко!
— Турки бы свое получили.
— Вот, так что думай, твоя светлость. *
*- можете говорить про конспирологию, но если сравнить смерти Потемкина, Екатерины Второй и Суворова, если покопать и посмотреть, кому выгодно — очень напрашивается версия о яде. Прим. авт.
Потемкин пообещал поберечься. Да так дело и заглохло, разве что Скавронскую, императрица, осердясь, за волосы оттаскала, выдала оплеух лично, своей рукой, и приказала сидеть в деревне безвылазно!
А как вылезет — так Екатерина ей снова добавит!
Ишь ты, холера какая!
Гришеньку травить вздумала!
Я ж тебя, паразитку!!!
— Правильно оценить себя и противника — основа любого боя, — Митчелл все же взялся за уроки,и теперь перед ним стояли все пятеро детей.
Франсуа кусал губы, но не вмешивался, Варя им плотно занялась, и бравый капитан постепенно забывал слово «неприлично». Кому неприлично? Королю? И где сейчас король?
А умел бы драться, так поди, не хлопал бы глазками в Варенне. Сам бы половину положил,вторую гвардейцам оставил. В наше тяжелое время надо уметь себя защитить.
Аргументы были неотразимыми, Франсуа поворчал, да и согласился.
Митчелл тем временем поставил малышню кувыркаться, сначала вперед, а потом назад, перекатываться, падать — с этого и надо начинать, и занялся девочками.
— Помните,вы — женщины. Ваша сила в вашей слабости. Никогда и никому не показывайте своего оружия. Плачьте,падайте на колени, умоляйте, делайте,что угодно, лишь бы вас недооценили.
— А потом?
— Потом — бить. В самые уязвимые места. Мадам Барбара подушку сшила, — подушка и правда была в рост человека, набитая соломой, и Митчелл обозначал на ней уязвимые места.
Куда ударить.
— Сначала будем учиться бить насмерть. Потом так, чтобы вывести из строя. Но вам лучше первое.
Шарлотта кивнула. Наташа тоже.
— Вы — женщины, вы всегда будете слабее любого мужчины, а если противников будет несколько — тем более. Вам надо уметь оценить ситуацию, надо выбрать того, кого бить первым, надо уметь пользоваться подручными средствами — это долгая и трудная наука. Чему смогу — научу.
Девочки послушно тыкали деревянными палками в нужные места.
У Наташи получалось лучше, у Шарлотты хуже, но она старалась.
Митчелл подошел к Варе.
— У Натали хорошо руки двигаются. А вот вторая…
— Безнадежно?
— Нет. Но ее лучше метательному оружию учить. Чтобы не вблизи работала.
Варя задумчиво кивнула.
— Наверное. Ты сможешь?
— Они сами хотят учиться. Это хорошо.
После революции? Еще б они не захотели.
— Очень хорошо. Спасибо тебе.
— Спасибо — лучше деньгами, — рассмеялся Митчелл, и опять отошел к девочкам.
Варя зашуршала газетами, которые нашлись на очередной почтовой станции.
Гражданское устройство духовенства.
Варя прочитала заголовок раз. Перечитала.
Поглядела — и махнула рукой.
А, ничего под луной не ново. Сначала национализировали имущество церкви, а теперь решили и священников приспособить для своих надобностей. Чтобы они провозглашали то, что им комитет скажет.
Только в России было проще. Там и патриарх рядом, стреляй — не хочу. А у католиков Папа есть. Римский.
И сидит он не в Париже, а в Риме. Интересно, как он на этот декрет отреагирует?
Вряд ли одобрит.
Но это уж пусть они сами разбираются. Варю более чем устраивает, что она из Франции уехала. Еще и с неожиданным прибыточком.
А эти…
Католики, гугеноты… да хоть кто!
Пусть сами разбираются. Она им точно ума не добавит, ей бы кто подсказал, как дальше быть. А то во Франции она покуролесила, считай, все ее послезнание превращается в труху. Ну и ладно!
Мадам Изида уехала в Египет, и возвращаться не собирается.
Прощай, Франция!
— Наташа приболела.
Мари опустила глазки долу, и выглядела она, как воплощенная невинность.
— Отчего? — встревожился Филипп.
Выгодная невеста уплывает!
Еще и обработанная со всех сторон!
— Вот вы как третьего дня распрощались, так она вечером закашляла, а потом и слегла, сейчас я ее выхаживаю, горяченьким пою, — поскромничала мадемуазель Мари. — Лекаря пригласили, кровь пустили.
Филипп закивал.
— Да, это надо!
В разговоре с ним Наташа и вправду покашливала, и жаловалась, что сыро, но мужчина этому значения не придал. Ему-то хорошо! Он в теплых сапогах, плаще, варежках, а что те смолянки носят? Подвертушечки на рыбьем меху! И в спальнях у них сквозняк на ветерке летает, и вода для умывания чуть не льдом покрывается!
Но где ж ему о том подумать?
— Она тебе записочку передала, и поцеловать просила.
— Ну и поцелуй, — Филипп притянул к себе мадемуазель, и присосался чуть не до синяка. Мадемуазель не была против.
На поцелуй она ответила не менее страстно, а там и одежда на пол полетела, и два тела сплелись на грязноватых гостиничных простынях в любовной схватке.
Мари подумала, что с мужчиной ей повезло.
Молодой, сильный, а что с женщиной, как с бревном обращается… а и ничего! Она его постепенно всему обучит. Но пока надо хвалить!
Она и хвалила, и по плечику гладила, и по груди, и по животу, и далее… уходила она только под утро, довольная и счастливая.
А ровно через три дня…
— Филенька!!!
— Что случилось⁈ Мари⁈
Филипп Эльмпт даже испугался.
Никогда он свою любовницу в таком виде не лицезрел. Всегда она аккуратная, наглаженная, подкрашенная, уложенная, всегда улыбается, одеколонами пахнет.
А тут!
Всклокоченная, нос, как слива, глаза красные… правда, дорогими духами от нее все равно пахнет, да так, что лошади шарахаются.
Знал бы он, сколько лука с утра мадемуазель перечистила для достижения такого эффекта! Затем и духи понадобились — от запаха не спасало никакое мыло.
— Натаааааашааааааа!!!
— Что — Наташа⁈
Хотя Филипп и сам уже все понял.
— Ум…мр… лаааааааа
Мадемуазель ревела уже в сорок ручьев, нагло вытирая нос о рубашку Филиппа. Глаза после трех часов с луком так распухли, что почти ничего не видели.
Филипп непроизвольно погладил любовницу по голове, по спине… нет, о постели он сейчас не думал. А вот о том, что отец скажет… хотя — при чем тут Филипп?
Бог дал, Бог взял, это случается!
Плохо, что сейчас, не могла эта Наташа пару лет подождать! Вот после свадьбы и помирала бы! Хоть два раза!
— Фиииииил!
Мари тем временем начала расстегивать его рубашку. Филипп отвел в сторону руки женщины.
— Мари, подожди!
— Ты… ты меня не любишь?
— Люблю.
Регулярно и активно. Всем телом.
Душа?
Нет-нет, душа в процессе не участвует. Филипп изначально воспринимал мадемуазель, как удобную и бесплатную замену невесты. Так бы ему пришлось искать кого, не с трактирными ж девками валяться? А мадемуазель удобная, податливая, на все готовая, кое-чего даже он не знал ранее.
Но любовь?
Филипп вообще не слишком себе это представлял. Его любят, понятно, он этого достоин.
А он?
А он тоже полюбит.
Она будет молода, очаровательна и прелестна, как цветок, умна — в меру, не умнее супруга, из хорошей семьи, конечно, невинная девушка, будет его любить и обожать… почему нет?
Но при чем тут мадемуазель? У которой в постельных баталиях опыта больше, чем у него, а внешность, ум и приданое… нет, не мечта.
Вслух этого Филя не сказал, у мадемуазель есть и ногти, и зубы, и орать она умеет, вон, как в постели орала, весь трактир слышал! Сейчас Филиппу это ни к чему.
— Что скажет отец! А Александр Васильевич? Он будет убит горем!
Мари недовольно вытерла нос уже о плащ любовника.
— Суворову мадам де Лафон отпишет сама. А твой отец… он все поймет! А когда у нас появится первый малыш, будет счастлив! Я тебе хочу много детей родить!
Филипп аж икнул от такого заявления.
— Д-детей?
— Да! Ты от меня детей не хочешь?
И что на такое сказать?
— Но не сейчас же?
— Почему нет? Ты меня любишь, я тебя люблю, так кто нам мешает пожениться? Когда ты был обручен, я молчала! Я хотела, чтобы у меня оставались хотя бы наши счастливые минуты, хотя бы эти редкие, но драгоценные для меня мгновения, которые я всегда буду хранить в своем сердце! Но сейчас ты же свободен!
И это было ужасно не ко времени.
— Но траур…
— Ах, это мелочи! Если у нас будет малыш, тебя все поймут! Может, посплетничают немного… это неважно!
Филипп посмотрел на руку мадемуазель, которая лежала на животе.
А ведь он о детях не думал. Делал, что хотел, так что могут быть последствия.
— Но ты же не в тягости?
— Я пока точно не знаю, — потупилась мадемуазель. — Может, скоро буду знать!
— Вот, тогда и будем думать о замужестве! — как ему показалось, удачно вывернулся Филипп. — а пока — прости, дорогая. Я должен обо всем сообщить отцу.
— И о нас с тобой?
— Эээээээ… да, конечно! Вообще обо всем!
И с этими словами герой ретировался за дверь, подхватив плащ и шляпу. Ничего, по дороге накинет!
Мадемуазель сверкнула глазами, понимая, что ценный экземпляр собирается сорваться с крючка.
А ничего!
Погоди у меня, негодяй!
Никуда ты не денешься, женишься, как миленький! Мама уже пошла в атаку!
Софья Ивановна де Лафон в это время плакалась в жилетку лично Ивану Ивановичу Бецкому.
— Боже мой! Это такое горе! Такой кошмар! Такая милая и добрая девочка, мы ее так полюбили!
Подходящий трупик уже лежал в храме. Софья и Мари лично подобрали тело подходящего возраста, вымыли, приодели в приличное платье, даже надушили… ничего, сойдет! Раздевать покойницу точно никто не будет!
Сложно в Петербурге раздобыть тело девушки?
Ничего трудного, просто заплатите кладбищенскому сторожу, а уж он сам все сделает в лучшем виде. И тело подберет, и вам знать даст — мало ли в столице умирает бродяжек, проституток, побирушек? Считать замучаешься!
— Александр Васильевич будет убит этой новостью, — Бецкой мыслил, как мужчина. На чьи-то переживания ему наплевать было, но сообщать такое генералу? Который ведет армию в наступление?
Которому еще предстоит не один бой?
Это гарантированный покойник, а не генерал.
Он смерти искать будет, а сколько еще людей рядом с собой положит? И дела не сделает, и сам погибнет… нет, это не пойдет!
— Вы еще не писали ему?
— Нет, Иван Иванович, я решила сначала поговорить с вами.
— Вот и правильно, Софья Ивановна. Молчите покамест, а я поговорю с императрицей. Но думаю, она со мной согласится, пока война не окончена, надобно обо всем молчать.
— К-как?
— Вот так. Молчать, и никому ничего не говорить. Мужчина, когда в бой идет, должен твердо знать — за его спиной его дом, в доме все благополучно, и его там любят и ждут. А вы Александра Васильевича, почитай, единственного близкого человека лишаете.
— Не я же! Болезнь!
— Это понятно. Но ему о таком знать — нельзя! Сейчас нельзя!
— А к-когда?
— Когда война закончится. Софья Ивановна, вы понимаете?
Женщина кивнула головой.
— Д-да. Но как же…
— Бедную девочку надо похоронить. И молчите обо всем!
Софья Ивановна разрыдалась пуще прежнего.
— Но как же ее жених⁈
— Жених?
— Д-да!
История Филиппа Эльмпта была выслушана внимательно.
— Я сам с ним поговорю, — решил Иван Иванович. — А вы пока организуйте похороны.
Софья Ивановна многословно поблагодарила Бецкого, и заспешила обратно в Смольный.
Первый шаг сделан.
Плохо, конечно, что сообщить нельзя. Но тут лучше не спорить. А и ничего! Подождет Суворов! Тем более, что с мелкой мерзавкой стало, Софья Ивановна и до сих пор не знает!
Еще как подождет!
Что такого интересного в государственной границе?
Будочка.
Рогатка.
Пара солдат.
Но почему так хочется плакать?
— Барбара?
— Мам?
— Барыня?
Варя стерла капельку со щеки.
— Кажется, я ужасно соскучилась по дому!
Это все поняли, и заулыбались. Границу проехали спокойно, но надо было определяться.
— Куда мы сначала поедем?
Варя задумалась.
С одной стороны… можно бы и в Петербург.
Но…
Вот, положа руку на сердце, за ней — долг. Долг серьезный, кровный, долг, который не надо откладывать, долг, который давит.
— Мне кажется, сначала надо в Москву, — приняла она решение.
— В Москву?
— Федот говорил, откуда он родом? — Варя строго глядела на Тимофея.
— Да… его родные неподалеку от Новгорода живут. Деревенька там есть такая, Селищи.
Варя покачала головой.
Нет, ей это ни о чем не говорило.
— Аракчеевские, кажись, земли, — махнул рукой Тимофей. — Федот говорил, что барин у них неплохой, за имением пригляд есть, жить можно.
Варя кивнула.
— Вот, я предлагаю так сделать. Мы едем в Москву. Там Даша и дети подождут нас, мы скорой ногой метнемся в эти Селищи, я деньги отдам, ну и помогу, чем смогу родным Федота. Понадобится — с собой заберу, выкуплю… договоримся! Я им по гроб жизни обязана! А потом уж, из Москвы и в Петербург можно. Дети отдохнут… устали мы все в дороге.
Принято было практически единогласно.
Единственный, кто был немного против, это Франсуа.
— Стоит ли задерживаться?
— А что мы теряем? — не поняла Варя. — По какому поводу спешка?
— Дофин должен быть…
Варя подняла руку.
— Франсуа, дофин — должен. Все верно. Но вы сами видите, ему хорошо. Разве нет?
Франсуа видел.
И что Шарлотта сдружилась с Наташей, и что маленький Людовик Карл преотлично играет с Кешей и Ваней, и дерутся они, и мирятся, и корона совершенно от синяков не спасает.
— Хорошо, да.
— У этих детей не было детства, Франсуа. А как только мы вернем их ко двору, они опять его лишатся. Вокруг будут люзоблюды и подонки, но не будет ничего настоящего. Любви, ласки, спокойствия… что изменит этот месяц? Что он нам даст?
Франсуа вздохнул.
— Ничего.
Спорить было сложно. И правда, что такого-то случится? Весь Комитет перемрет? Так нет же, здоровее всех живых.
Робеспьер поумнеет? Тоже вряд ли.
Французы захотят вернуть власть законному королю? Сомнительно.
— Я с вами поехать не смогу.
— А нам и не надо, — отмахнулась Варя. — Мы с Тимофеем и Митчеллом скорой ногой обернемся, еще и быстрее получится. А вы пока отдохнете… кстати, и одежду надо будет нормальную заказать, а то в Петербурге сразу придется к императрице на прием пробиваться.
— Да…
— Дел будет много у всех, Франсуа. Очень много. Не стоит отказываться от передышки, потом нам ее не дадут. Когда придется опять ехать во Францию, а может, и воевать…
— Воевать?
— Вы серьезно думаете, что кто-то пожелает вернуть власть Людовику?
— Он — король.
— И сколько у него дивизий?
— Что? Простите?
Варя, которая процитировала Сталина, только хмыкнула.
— Войск у него сколько? Денег? Может, есть что-то, о чем я не знаю? И вы способны оплатить возвращение монарха на престол?
— Нет. Я — точно нет, — хмыкнул Франсуа.
Сложно с этой женщиной. Иногда она такое скажет… против всех канонов! Но и спорить же не получается! Франсуа к такому просто не привык.
Придворные дамы делились на три категории: распутницы, дуры (это две категории взаимопроникающие) и умницы, которые притворялись, потому что так было легче жить. Но с третьей категорией Франсуа если и сталкивался, то перед ним тоже притворялись. Он же выгодная партия…
А Варя говорила, что думает.
И частенько ее рассуждения ставили Франсуа в тупик.
— Просто так власть никто не вернет. Не за тем ее брали, чтобы возвращать. Придется воевать, а если своих войск нет, и денег нет, значит, нужны союзники. И леший его знает, что они запросят.
— Запросят?
— А кто-то будет за вас воевать на халяву?
— Простите?
— Вы на своей должности за спасибо служили? Или жалование получали?
Франсуа только вздохнул.
— Как-то страшно с вами разговаривать, мадам Барбара. Все так безнадежно получается… моя несчастная Франция! Ее могут просто на клочки разорвать!
Варя пожала плечами.
Вот уж беды Франции ее вообще не волновали.
Не будет Франции?
Будет Бургундия, Нормандия, Шампань, Прованс, Гасконь, как пелось в одной хорошей песне. Куча провинций, а кто уж их там подожрет и присоединит — вообще не ее дело. России от этого будет хуже?
Точно нет.
А остальное не ее вопрос.
Она пожалела и вытащила детей. Но помогать их родителям точно не стала бы.
Что решат политики?
Да что угодно! Варя точно в это не полезет, у нее мозгов не хватит! Кухарка не сможет управлять государством, если почитать, никто такой глупости и не говорил.
В статье было сказано, что кухарка управлять государством НЕ может, но должна учиться, чтобы знать, как это делается. Вот это — правильно.
А Варя — кухарка и есть. Для нее экономика лес темный, политика… да какой из нее политик?
Она ж как зарядит кому с ноги, так и вся политика следом полетит! А про военное дело и вообще промолчим! Что она там понимает?
Суворова французам одолжить?
Это можно, Наполеона же она у них забрала? Вот, компенсация… только это не ей решать, а Екатерине Второй. А уж что она придумает, о том Варе неизвестно. Революционеров она точно не любит, но поддержит ли дофина?
Смотря, что ей будет выгодно. Может, и Франция, растерзанная на запчасти. Только вслух Варя об этом не скажет, незачем.
Как же все сложно!
Алехан Орлов был недоволен.
С одной стороны, поручение Екатерины он выполнил. Разузнал о главном. На Аляске никого не было. Это просто афера.
С другой стороны…
Но откуда-то же идея взялась? И человека, который это придумал, он так и не нашел.
Леди Барбара.
Из поляков.
Там этих Барбар, как селедок в косяке, а еще Анны, Катажины и Марыси. О своем роде она не говорила, мест не называла, ну и как искать?
Капитанов кораблей он нашел, те информацию подтвердили.
Да, была такая леди. Она с ними договаривалась, возили они грузы туда и оттуда, складывали на арендованный склад, больше их особо и не волновало ничего.
А какая разница?
Полька?
Да может быть. Красивая такая леди!
Алехан подумал, и решил еще раз съездить в Гавр. Вдруг там что-то узнает?
В Париж?
Да можно бы и в Париж, но там революция… нет-нет, такие мелочи Алехана не остановили бы. Ну, революция… Париж еще с восьми концов не поджигали? Тогда он еще может внести что-то новенькое. Расширить и углубить! Молодость вспомнит!
Но кого там сейчас найдешь?
Все кто поумнее, разбежались, а дураков расспрашивать — какое удовольствие? Бега много, смысла мало! Оставалось только возвращаться домой, несолоно хлебавши. Поспешил он тех англичан придавить… теперь уж не воскресишь!
Ладно, домой так домой.
А леди Барбара…
А вот спорить он готов, надолго такое сокровище не потеряется! Где-то да выползет! Если женщина способна задумать такую аферу, провернуть ее, уйти от возмездия, подставить своих сообщников, причем не убить, а просто спихнуть их на другой конец света…
Имеет смысл приглядеться к ярким и умным личностям.
Барбара… определенно, интересная женщина. Может, им еще повезет встретиться?