Пляж пуст в половине шестого утра, и я бегу по берегу так, будто владею этим островом. Босые ступни ударяют по утрамбованному песку у кромки воды — он достаточно плотный, чтобы я мог держать темп, не проваливаясь. Воздух со стороны океана прохладный, небо на краях фиолетовое — там, где солнце еще не решилось до конца взойти.

Я люблю утро до того, как мир просыпается.

Вчера я проложил маршрут для этой пробежки, и сегодня иду по тому же пути, потому что рутина — единственное, что когда-либо сохраняло мое душевное равновесие. Даже в Нью-Йорке я встаю каждое утро и бегу три мили через Центральный парк. Локации меняются, но привычки — нет.

Мой мозг до сих пор не осознал, что я должен расслабляться, потому что даже здесь, на бегу, я мысленно просчитываю квартальные прогнозы по счету Уитсворта, которым без меня занимается Гидеон. Это один из крупнейших финансовых счетов, которые я недавно приобрел. Я ему доверяю, но этот счет был моим личным проектом.

Я ускоряюсь, пока легкие не начинают гореть, затем сверяюсь с часами и разворачиваюсь к «Сисайду» — сегодня начинает работать обслуживание номеров. Эта мысль заставляет меня ухмыльнуться.

К тому моменту, когда я поднимаюсь по лестнице в «Капитанский», ноги уже дрожат. Я раздеваюсь и захожу в душ. Напор воды ужасный — я принимаю это как часть очарования «Сисайда». Лейка дважды фыркает, прежде чем выдать едва теплую струю, которая почти минуту нагревается, а затем становится обжигающей.

— Твою мать, — бормочу я, отступая и регулируя оба крана, прежде чем встать под струю.

Смыв пот, я выхожу и вытираюсь. Вода скапливается у ног и пропитывает тонкое полотенце, которое должно было ее впитывать.

— Блядский коврик бы не помешал, — бормочу я, стоя на холодной плитке. Я беру полотенце с вышитой волной по краю и оборачиваю его вокруг талии.

Стук раздается в шесть пятьдесят, хотя я заказывал ровно на семь. Она рано.

Ненамного, но достаточно, чтобы я заметил. Пунктуальность — это язык, на котором я говорю бегло, и в моем мире люди, которые приходят раньше, чем их ждут, — это те, кто серьезно относится к своей работе. Это мелочь, которая заслуживает моего уважения.

— Войдите, — говорю я.

Дверь не заперта, и я не спешу одеваться ради нее.

Проходит мгновение, и входит Венди, балансируя подносом с завтраком в одной руке и стопкой свежих простыней под другой. На ней бирюзовое поло с вышивкой «Сисайд» на груди. Ее темные волнистые волосы стянуты в высокий хвост. Это Венди на работе, которая совсем не похожа на ту женщину, что я видел две ночи назад на танцполе в «Коктейлях и Хаосе».

Когда она замечает, что на мне только полотенце, она останавливается. Ее взгляд скользит по моему лицу, затем опускается на грудь и снова поднимается. Капли воды падают с волос и стекают по телу. Вся эта последовательность занимает около трех секунд — ровно столько, чтобы я это заметил. Ее губы приоткрываются, хватка на подносе становится крепче, и она ставит еду и кофе на стол у балконных дверей.

— Вам нужно уединиться, чтобы одеться? — спрашивает она, не глядя в мою сторону.

— Нет. — Я приближаюсь, беру дымящуюся кружку и сдуваю пар с поверхности.

— Как хотите. — Она поворачивается ко мне спиной и идет к кровати, чтобы перестелить ее.

— Вы хотите что-то еще сказать? — спрашиваю я, читая ее как открытую книгу.

— Нет, благодарю. — Она снимает наволочки.

— Вы врете.

Венди смотрит на меня.

— Если я скажу все, что думаю, вы обидитесь, а я этого не хочу.

Она срывает простыню на резинке с матраса, бросает все на пол и берет новую. В какой-то момент она натягивает ее так сильно, что ткань хлопает. Она раздражена.

Я откусываю тост:

— Вы считаете, что меня легко обидеть.

— Я встречала таких, как вы. — Она разглаживает ткань с такой скоростью, которая говорит мне, что она делала это тысячу раз.

Таких, как я. Она сказала это так, будто уже рассортировала меня по коробке, убрала в архив и запечатала. Мне хочется задать вопросы, но я не задаю. Терпеть не могу эту неловкую стадию знакомства с человеком. Она берется за простыню и расстилает ее по дальней стороне. Когда она наклоняется, чтобы заправить дальний угол, ее поло задирается на спине. Полоска загорелой кожи полностью открывается. Когда я понимаю, что пялюсь, я заставляю себя остановиться.

Я сидел напротив моделей на благотворительных гала-вечерах и наследниц на сборах средств, и каждая из них заставляла меня бежать без оглядки. Только не Венди. Ей плевать на меня, что только еще больше интригует меня.

— Я бы хотел также свежее покрывало, — говорю я, пока еще не желая, чтобы она уходила. Она останавливается, убирая выбившиеся пряди темных волос с лица.

— Ежедневно?

— Да. И раз уж вы принимаете просьбы, я бы хотел коврик для ванной.

Венди несколько раз моргает на меня, ее глаза устремлены на мои. Ее челюсть сжимается, и мне кажется, она сейчас взбесится.

— Что-нибудь еще?

— Бутылку текилы и шоколад. Она наклоняет голову.

— Я не ваш личный шопер, Мистер Бэнкс.

— Без проблем. Я свяжусь с Гейл, и я уверен, она позаботится об этом за меня. Она сказала, что если мне понадобится что угодно, звонить ей.

Венди сильнее стискивает зубы.

— Хорошо.

Я подхожу к комоду, беру бумажник и достаю пятьсот долларов.

Она смотрит вниз, берет одну сотенную и протягивает остальные четыре обратно:

— Вы такой бестактный.

Я прищуриваюсь, не беря деньги:

— Простите? Я хочу самого лучшего. Возьмите самую дорогую бутылку текилы, какая у них есть.

— Вы уверены?

— Абсолютно, — говорю я.

— Хорошо. Я скоро вернусь с новым покрывалом. — Она пряма и говорит по делу. Когда она уходит, я провожу рукой по лицу. Возьми себя в руки, блядь.

Я натягиваю шорты и футболку и открываю балконные двери с кофе в руке. Это игра в кошки-мышки, в которую мне не следует играть. Я не могу. Но мне хочется, просто чтобы посмотреть, чем это кончится.

Через несколько минут раздается легкий стук в дверь.

— Войдите, — говорю я через плечо, хватая кусок хрустящего бекона.

— Ого, вы нашли одежду. — Это звучит саркастично, когда она входит, размахивая хвостом. Она расстилает свежее покрывало на кровати и разглаживает его, затем заправляет края под подушки с той же точностью, что и простыни. Она не смотрит в мою сторону.

— Я ожидал вас в семь. — Я смотрю на часы. — То есть сейчас.

— Пунктуальность важна, особенно когда у меня список из тридцати других дел на сегодня. Но пока Мистер Бэнкс доволен, это главное. — Она подворачивает верхний край и отступает, чтобы проверить свою работу.

На выходе она замедляется у дверного проема балкона, где стою я. Я прекрасно осознаю любопытство в ее глазах, когда она смотрит на меня. Ее волосы светятся золотом в утреннем солнце.

— Вам нужно что-то еще, прежде чем я уйду? — спрашивает Венди, и я понимаю, что пялюсь.

— Все. Спасибо.

— Пожалуйста. — Ее губы дергаются, но она не дарит мне улыбку. Она задерживается.

— Почему вы решили остановиться в «Сисайде»? Я встречаю ее взгляд:

— Моя ассистентка выбрала это место, потому что оно маленькое. Крупные отели с кучей народу — не мой стиль. Я предпочитаю небольшие заведения, потому что мне не приходится взаимодействовать с таким количеством людей.

— Вы беглец? В бегах?

Это почти заставляет меня рассмеяться:

— Только у себя в голове.

Она наклоняет голову и изучает меня секунду.

— Я хочу извиниться за вчерашний завтрак. Они…

— Не нужно. Я сам могу за себя постоять. Вы не встречали мою мать.

— Вы не понимаете, на что способны Пчелки. Они выглядят как очень милые, подвыпившие старушки, но будьте осторожны. У них всегда есть скрытые мотивы, и они любят играть в сваху.

Я нахожу ее предупреждение милым.

— Спасибо за предупреждение, но мне оно не нужно. — Я отпиваю кофе и облокачиваюсь на перила балкона.

— Как вас зовут? Вы так и не сказали.

Кэл сказал, но я должен услышать это от нее. Она вдыхает:

— Венди Уинслоу. И прежде чем вы спросите, Гейл — моя бабуля. Я помогаю ей этим летом, потому что мои родители переехали в Канаду.

Я чувствую, что за этой историей кроется нечто большее, но не спрашиваю:

— Что ж, Венди Уинслоу, очень приятно познакомиться.

Находиться в тридцати футах друг от друга в переполненном баре — одно. Теперь, когда нас разделяют три фута, ситуация совсем иная. Я делаю вид, что она на меня не действует, но терплю неудачу, особенно когда наши взгляды встречаются. Они светлее, чем я запомнил, — скорее золотистые, чем карие. Вблизи я вижу несколько веснушек на ее носу.

— Я действительно думаю, что вам лучше не делать этого, — мгновенно считывает она меня.

— Просветите меня, — говорю я с приподнятыми бровями.

— Что бы это ни было. — Она жестикулирует между нами. — Вы не можете продолжать смотреть на меня так. Я пытаюсь притвориться непонимающим, ненавидя, как она видит меня насквозь. Мое лицо остается бесстрастным, пока я пью еще кофе. Я гость с полувымышленным именем, платящий тридцать тысяч долларов, чтобы исчезнуть в гостевом доме, в котором никто не хочет останавливаться. Последнее, что мне нужно, — это миленькое осложнение с веснушками и высоким хвостом, которая читает меня лучше, чем люди, которых я знаю годами.

— Вы хотите объяснить? — Хотя я понимаю, что это предупреждение. Ее не забавляет.

— Предпочтения по текиле и шоколаду?

— Удивите меня.

— Вам не следует давать завтраку остыть. Если Роуз готовит, а вы заставляете меня приносить его вам, будто я ваша личная ассистентка, то вы должны его съесть.

Мне следовало бы ответить на этот комментарий, но я не отвечаю. Не на все стоит реагировать.

Она берет поднос со стола и идет ко мне. Наши пальцы соприкасаются, когда она передает его мне, и она отдергивает руку, пряча руки в карманы. Затем я замечаю малейшее изменение в ее дыхании.

— Увидимся завтра в шесть пятьдесят? — спрашиваю я, ставя поднос на стол рядом с шезлонгом.

— В семь. Ровно. Хорошего дня, Мистер Бэнкс. — Венди бросает на меня последний взгляд, прежде чем забрать полотенца из моей ванной. — Я принесу вам свежие позже.

— Спасибо, — говорю я.

Она улыбается, и я отвечаю ей легкой улыбкой. Мое сердце делает этот глупый кульбит, и я понимаю, что я в гребаной беде. Через несколько секунд дверь щелкает, и она уходит.

Последняя половина моего кофе кажется слаще, чем должна быть, а яйца едва теплые, но мне все равно. Я сижу в кресле и доедаю. Внизу обычные люди в отпуске занимаются обычными делами, а я здесь, думаю о женщине, которая видит меня насквозь. За десять минут она принесла завтрак, заправила мою кровать и сказала держаться от нее подальше. Венди провела черту, и упрямая часть меня хочет ее пересечь.

Я построил карьеру на чтении людей, и она — первый человек за долгое время, которого я не могу легко раскусить. Ее тело говорит одно, а рот — другое.

Я убираю тарелку, слушая чаек и волны. Вдалеке кто-то смеется, и следом раздается звонок велосипеда. Затем я улыбаюсь.

Возможно, быть на Коконат-Бич все лето — именно то, что мне нужно.