Дайсон пишет мне в четыре часа дня, пока я по локоть в делах за стойкой регистрации, разбираясь с потоком броней, которые мы получили за последнюю неделю. Крышу залатали, потолок в «Капитанском» отремонтировали. Прошло несколько недель после тропического шторма, но все вернулось в норму. Моя новая норма, что бы это ни значило. Я уже не уверена, что знаю, что это такое.

Входная дверь открывается, и входит курьер с несколькими коробками, перевязанными белыми лентами. За ней идет парень с букетом гибискусов.

— Можете расписаться? — спрашивает женщина.

— Конечно. — Я ставлю свою подпись на планшете.

Гибискусы ярко-розовые и оранжевые, пахнут невероятно. К ним прикреплен конверт с моим именем, написанным снаружи почерком, который слишком знаком. Дайсон.

Пойдем со мной на свидание сегодня вечером. Будь готова к 19:00.

Я смотрю на письмо и чувствую волнение.

Я узнаю все больше о Дайсоне, его жизни и о том, через что он прошел. Мне трудно поверить в то, что я прочитала, или в половину того, что он мне рассказывает. Я улыбаюсь. Он — угрюмый маленький Мишка.

Я открываю первую коробку и достаю черное платье. Оно легче, чем я ожидала, будто оно будет дышать и двигаться с моим телом, как вторая кожа. Вырез — глубокая буква V, заканчивающаяся ровно на грани между элегантностью и опасностью, а подол доходит до середины бедра. Я отказываюсь смотреть на ценник, потому что знаю — это дорого.

Вторая коробка меньше.

Я открываю ее и вижу пару черных туфель на каблуке с тонкими ремешками вокруг лодыжки и подошвой, которая безошибочно красная. Я беру одну и верчу в руке. Кожа гладкая, а строчка безупречна. Этот мужчина купил мне «Лубутены», чтобы носить их на острове, где я большую часть времени хожу босиком с песком между пальцами. Я надеваю одну, и она сидит идеально, конечно, так и есть.

Месяц назад это ввергло бы меня в пучину размышлений о богатых мужчинах, покупающих вещи, чтобы удерживать женщин рядом. Сегодня вечером я думаю только о выражении его лица, когда я спущусь вниз в них.

Я улыбаюсь так сильно, что лицо болит.

В пять я быстро закрываю ноутбук и вешаю табличку на стойку. Я пишу бабуле, чтобы она знала, что меня не будет сегодня вечером. Она отвечает просто: «Веселись!» — хотя я знаю, какие у них планы. Сегодня вечером Пчелки собираются шпионить за Миа, после того как Люсиль предложила это сегодня утром за завтраком. Я хотела задать вопросы, но решила держаться подальше.

Я поднимаюсь наверх, принимаю душ, не торопясь, потому что не помню, когда в последний раз была на настоящем свидании. Годы. Адам не старался, и это так чертовски грустно осознавать. Я брею ноги и использую скраб для тела. Я сушу волосы и оставляю их распущенными, потому что ему так нравится. Он никогда этого не говорил, но его пальцы всегда находят путь в них, когда мы близко. Он убирает их за ухо или накручивает на палец.

Платье сидит так, будто он снимал с меня мерки во сне. Шелк лежит на теле, не натягиваясь и не сбиваясь, а V-образный вырез — ровно та необходимая доля безрассудства. Я вступаю в «Лубутены» и становлюсь выше на три дюйма, замечая, как меняется вся моя осанка. Я наношу тушь, красную помаду и надеваю золотые серьги, которые взяла у Джози два месяца назад. Ой.

Когда я смотрю в зеркало, у меня нет того всепоглощающего страха, что я не пара ему, даже если некоторые люди в интернете так считают. Дело никогда не было в его деньгах, его положении или в том, кого он знает. Это вещи, о которых мы никогда не говорим, потому что они недостаточно важны, чтобы их обсуждать.

В 18:50 я спускаюсь по лестнице с маленькой спортивной сумкой в руке. Я упаковала несколько нарядов, потому что понятия не имею, куда мы едем. С Дайсоном угадать невозможно.

Лестница заканчивается, и Дайсон уже там, ждет меня, одетый в темно-синие брюки и белую льняную рубашку с рукавами, закатанными до предплечий. Его волосы зачесаны назад, и от него пахнет неприятностями. Он смотрит на меня, и я готова поклясться, что он перестает дышать.

Его рот открывается и закрывается, пока он пожирает меня взглядом. Эти голубые глаза скользят от моих глаз к губам, вниз к ногам и снова вверх.

— Привет, — говорю я, усмехаясь. — Ты пялишься.

— Ты великолепна. — Он движется ко мне, приподнимая мой подбородок к своему лицу. — Мне так повезло. Я моргаю, глядя на него снизу вверх, и дарю ему мягкую улыбку.

— Если мы не уйдем сейчас, мы останемся в «Сисайде» на ночь и закажем пиццу.

— Этого нельзя допустить, — говорит он, наклоняясь и касаясь моих губ.

Когда я отстраняюсь, выражение его лица стоит каждой секунды, потраченной на сборы. Он берет меня за руку и ведет на улицу, где стоит машина.

— Ого, ты умеешь водить? — усмехаюсь я. — Большинство таких парней...

— Ой, иди ты, — говорит он.

Бабуля сидит за пикниковым столиком и наблюдает за нами.

— О-ля-ля. Отлично выглядите, детки! — кричит она, поднимая бокал с вином.

— Спокойной ночи, бабуля! — кричу я в ответ, чувствуя, как у меня горит лицо. — Вернусь завтра.

— Пользуйтесь защитой! Или не пользуйтесь. Я бы хотела увидеть своих правнуков.

— Бабуля! — Я ускоряю шаг.

— Заделай ей ребеночка.

Дайсон смеется так сильно, что ему приходится остановиться и согнуться, уперев руки в колени.

— Не поощряй ее, — говорю я. — Если ты будешь смеяться, она продолжит.

Он открывает мне дверь, и я скольжу внутрь. Пока он ведет машину, я смотрю на него и улыбаюсь.

— Не говори этого, — говорит он.

— Я просто в шоке, что маменькин сынок может водить машину — вот и все.

Через несколько миль он паркуется, и мы выходим. Мы идем по старой пляжной тропе мимо старой станции береговой охраны, и тут я вижу вертолет на вертолетной площадке. Я останавливаюсь.

— Прыгнешь со мной с моста? — спрашивает он, протягивая мне руку. Я беру ее.

Пилот приветствует его по имени и протягивает нам наушники. Кабина маленькая, пахнет кожей новой машины

— этот запах роскоши. Дайсон застегивает мою страховку, потому что мои пальцы перестали слушаться.

Его костяшки касаются моей ключицы, и мое дыхание сбивается. Я смотрю на его рот, когда он облизывает губы.

Лопасти вращаются, и он наклоняется поцеловать меня.

У меня падает живот, когда мы взлетаем. Я сжимаю его руку, когда мы поднимаемся над кронами деревьев. Остров Коконат-Бич расстилается под нами, но я никогда не видела его с такого ракурса. Сверху «Сисайд» выглядит маленьким рядом с величественным «Гранд Палм». Набережная тянется вдоль побережья.

Вертолет поворачивает налево. Когда горизонт наклоняется, мой желудок следует за ним. Я прижимаюсь спиной к сиденью и хватаюсь за ремень страховки свободной рукой. Большой палец Дайсона рисует круги на моих костяшках, и я сосредотачиваюсь на этом, вместо того чтобы думать о том, как высоко мы.

Когда мы пересекаем пролив между островами, вода меняет цвет. Мелководье вокруг Коконат-Бич бирюзовое и песчаное, но здесь оно становится темно-синим, почти черным, там, где дно уходит вниз. Косяки рыб движутся под поверхностью, как серебряные облака.

Лодка прорезает белую линию по синему, и кильватерный след расходится за ней буквой V, которая растворяется в ничто.

Я поворачиваю голову и вижу, как Остров Черепах поднимается из воды. Деревья темнее, леса гуще. Пляжи здесь уже. Чистая вода окружает сушу.

Вертолет снижается, и у меня закладывает уши. Мы проносимся низко над бухтой, и я не хочу моргать, чтобы ничего не пропустить.

— Красиво, — говорит он в наушники.

Я смотрю на него, и он смотрит прямо на меня. На нем то же выражение лица, что и внизу лестницы в

«Сисайде».

Вертолет опускается на частную площадку, окруженную пальмами. Лопасти замедляются, и наступившая после них тишина ощутима. Когда двери открываются и мы выходим, все, что я слышу, — это ветер в деревьях. Затем слышен пыхтение гольф-кара, спускающегося по подъездной дорожке из дробленых ракушек.

— Мистер Бэнкс, — запыхавшись, говорит парень. Он выглядит так, будто ему еще и пить нельзя. — Мне так жаль. Я не хотел опаздывать. Я задержался…

— Не переживай, — смеясь, говорит Дайсон. — Мы только что прибыли. Он облегченно выдыхает.

— Спасибо. Клянусь, мой отец уволил бы меня, если бы я облажался.

— Вечер еще не закончен.

— О, конечно. Да, сэр. Прошу сюда.

Он ведет нас к гольф-кару, и мы забираемся на заднее сиденье.

Парень ведет так, будто перевозит королевскую особу, что, полагаю, так и есть, и постоянно поглядывает в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что мы все еще здесь.

Тропа открывается к частному пляжу, и я перестаю дышать.

Двухэтажный дом стоит прямо на воде. У него плоская крыша и окна вместо стен. Окружающая его деревянная терраса уставлена фонарями, каждый из которых горит, отбрасывая теплый свет. Он ухмыляется, пока мы вылезаем из кара. Он кладет руку мне на поясницу и ведет меня вперед.

— Это невероятно, — шепчу я.

Пирс ведет к широкой террасе, которая опоясывает строение. Здесь есть бесконечный бассейн, который выглядит так, будто уходит в бесконечность. На большой террасе, выходящей на океан, стоит стол, накрытый белой льняной скатертью, с подсвечниками в центре. Терраса простирается за пределы стола к частному бесконечному бассейну, который сливается с линией горизонта, так что вода и небо смешиваются воедино.

Парень из гольф-кара снова появляется с нашими сумками и заносит их внутрь. Сквозь стеклянные стены я вижу спальню, выходящую на воду. Я уже в предвкушении того, чтобы проснуться здесь и увидеть это днем.

Дайсон продолжает вести меня вперед. Мы приближаемся к мужчине в поварском колпаке, стоящему за открытой кухней, построенной из камня и темного дерева. На гриле живой огонь, станции для подготовки со свежими ингредиентами, пахнет чесноком и маслом. Он кивает Дайсону.

— Шеф-повар Арман, — говорит Дайсон.

— Мистер Бэнкс. Очень рад снова вас видеть. Мисс Уинслоу, приятно познакомиться. — У него легкий акцент, который я не могу определить. Возможно, французский. — Ваш амуш-буш будет готов через десять минут. Могу я предложить вам шампанское, пока вы устраиваетесь?

Из дома появляется женщина с бутылкой шампанского и наполняет наши бокалы. Оно холодное и сухое, пузырьки щекочут нос.

— Я не могу поверить во все это, — говорю я, когда мы остаемся одни.

— Я хотел, чтобы последние два дня нашего соглашения были запоминающимися. — Он отпивает.

Через сорок восемь часов бронь Дайсона закончится. Мы ни разу не обсуждали будущее после того, как пообещали друг другу дать ответ третьего числа.

Вода под нами меняется с бирюзовой на янтарную, когда солнце опускается. Морская черепаха всплывает в десяти футах от пирса, делает вдох и ныряет обратно. Круги расходятся по гладкой воде, пока не исчезают.

Шеф-повар Арман направляется к нам с двумя тарелками.

— Амуш-буш — это обжаренный гребешок на манговом пюре с малиновой карамелью. Приятного аппетита. Он ставит их перед нами и возвращается к своему месту.

Я откусываю, и вкусы взрываются у меня во рту. Я закрываю глаза и стону.

— Продолжай в том же духе, и я съем тебя на ужин, — шепчет Дайсон.

— Я ни за что не пропущу основное блюдо. Оставлю место для десерта. — Я подмигиваю.

Гирлянды светятся над нами, и свечи мерцают на легком ветру. Наши тарелки убирают, и шампанское доливают. Нам приносят еще одну тарелку, и на этот раз это лобстер-гриль с кокосово-лаймовым маслом. Каждая тарелка — произведение искусства, кулинарный шедевр. Основное блюдо — черный дорадо на подушке из жареных плантанов и маринованного красного лука. У меня текут слюнки, когда я смотрю на это, и я наслаждаюсь каждым, блядь, кусочком.

— Кем ты хотел стать, когда вырастешь? — спрашиваю я, отпивая белое вино, которое подали к ужину. Он усмехается.

— Не думаю, что меня кто-то когда-либо спрашивал об этом.

— Правда?

— Ага. Но мой путь был в основном предопределен с детства. Я никогда не хотел быть генеральным директором. Мой брат Ашер готовился занять эту должность, но все изменилось после смерти сестры. — Он улыбается. — Я хотел стать врачом.

Я изучаю его.

— Каким?

— Скорой помощи. Я процветаю в хаосе. И я хотел спасать жизни и делать мир лучше. Я наклоняю голову, наблюдая за ним при этом свете.

— Ты делаешь мир лучше.

— В некотором роде. Не так практично, как мне хотелось бы, но я действительно забочусь о людях и человечестве. Поэтому я использую свои деньги во благо. Большинство твоих мнений о миллиардерах оправданны.

— Но я ошиблась насчет тебя.

Я протягиваю руку через стол и беру его ладонь. Его большой палец проводит по моим пальцам. Это его маленький способ сказать, что он здесь со мной в этот момент. Прикосновение такое незначительное, что оно не должно иметь значения, но оно имеет.

— Надеюсь, вы оставили место, — говорит шеф-повар Арман, когда мы заканчиваем есть.

Наши тарелки снова убирают, и он с удовольствием подает куски клубничного торта с тонкими ломтиками свежей клубники сверху. Сверху поливка, которая выглядит так, будто ее нанесли кистью. Я откусываю и снова закрываю глаза, потому что этот мужчина нашел шеф-повара, который готовит лучший клубничный торт из всех, что я ела.

— Я… — говорю я. — Это, безусловно... просто вау. Я сноб в отношении тортов. Вы прекрасно справились. Он склоняет голову.

— Спасибо, шеф, — говорит Дайсон.

— Мое удовольствие, Мистер Бэнкс. — Он смотрит на меня. — Мисс Уинслоу, было честью.

— Честь была моей. И моего живота, — говорю я со смехом.

Он улыбается, пока рабочие упаковывают его станцию. Через мгновение он исчезает вниз по пирсу со своей командой. И затем мы остаемся одни.

Холодок пробегает по мне, и я дрожу. Дайсон встает и протягивает руку.

— Пойдем внутрь.

Стеклянная дверь раздвигается, и дом — это мечта. Основной этаж — открытая планировка с полированными полами, отражающими свет свечей. На каждой поверхности — свечи, десятки их, уже зажженные кем-то из персонала, пока мы ели. Кухня стильная и минималистичная, с мраморными стойками и медной фурнитурой. Лестница из плавающих деревянных досок ведет на второй этаж.

— Что там? — спрашиваю я.

— Терраса на крыше. Горячая ванна. Спальня. Панорамный вид на океан.

— Покажи, — говорю я.

Он ведет меня наверх. Главная спальня занимает весь второй этаж с огромной кроватью, застеленной серым льном. Она расположена перед стеклянной стеной, выходящей на бескрайний океан. Дайсон нажимает кнопку, и стена исчезает, и внутрь врывается ровный ветер. Вода простирается во всех направлениях, и между нами и горизонтом ничего нет. Мои любимые цветы стоят в вазе на тумбочке.

— Я больше всего ценю маленькие жесты, — говорю я, наклоняясь, чтобы вдохнуть их аромат. — Маленькие вещи, которые ты делаешь, потому что слушал, что я говорю. Я никогда не встречала никого подобного тебе.

— Я мог бы сказать то же самое.

Он стоит у кровати, засунув руки в карманы. Свет свечей выхватывает щетину на его лице. Льняная рубашка расстегнута у ворота, и я вижу его загар после недель жизни на Коконат-Бич.

Он больше не тот мужчина, который заселился с плохим настроением и дорогими часами. Он не миллиардер из трастового фонда и генеральный директор, о котором пишут в интернете. Он просто Дайсон. Мужчина, который играл в покер с ракушками и влюбился в меня на острове, когда не должен был.

Я приближаюсь к нему, не желая, чтобы между нами было какое-либо расстояние. Его пальцы находят мою молнию, и он медленно расстегивает ее. Шелк ослабевает и соскальзывает с моих плеч. Ткань падает к моим ногам, и теплый океанский бриз пробегает по моей обнаженной коже. Мурашки бегут по мне, когда он делает шаг назад и восхищается каждым дюймом.

— Блядь, — шепчет он, целуя мое плечо и шею, прежде чем захватить мой рот.

Я помогаю ему раздеться, осторожно расстегивая каждую пуговицу. Мои ладони прижимаются к его груди, и его дыхание учащается. Я расстегиваю его ремень, и он выходит из брюк. Он поднимает меня, и мои ноги обхватывают его талию.

Дайсон несет меня к кровати и опускает на матрас. Одеяло прохладное на моей спине, но его тело теплое сверху. Его рот прокладывает путь от моей шеи до бедра, и я исчезаю в ощущении, что он знает меня. Не только физически, но и эмоционально.

Когда он входит в меня, я притягиваю его ближе, и мы движемся вместе. Мы не торопимся.

Его рука скользит под мою поясницу и приподнимает бедра навстречу ему. Угол меняется, и я ахаю ему в плечо. Я зажмуриваюсь, отдаваясь ощущению, как он, блядь, глубоко внутри. Мои ногти царапают его спину, и звук, который он издает, почти достаточен, чтобы разорвать меня на части.

— Вот здесь, — выдыхаю я.

Каждый толчок вырывает из меня звук, который я не узнаю. Я обхватываю его ногами крепче, пока он стонет мне в шею. Он борется за то, чтобы сохранить ровный темп, а я мчусь к краю.

— Посмотри на меня, — говорит он приглушенным тоном. — Я хочу видеть тебя. Я открываю глаза.

— Вот ты где.

Я улыбаюсь, глядя в его голубые глаза, которые пронзают меня насквозь. На этот раз он попросил о зрительном контакте, и это значит для меня больше, чем он когда-либо узнает. Мы смотрим друг другу в глаза, пока наши тела движутся вместе как одно. Некуда прятаться, когда мы вместе.

Он продолжает, пока каждая мышца моего тела напрягается.

Секундой позже я теряю себя с его именем на губах. Все мое тело сковывает, и я вижу звезды, когда жар и удовольствие прокатываются по мне.

— Дайсон, — шепчу я в его шею снова и снова, не желая, чтобы эта ночь заканчивалась.

Он следует за мной через несколько мгновений. Я держу его, когда он изливается глубоко внутри меня. Мы задыхаемся и пьяны друг от друга.

Он убирает волосы с моего лба и целует меня.

Мы приводим себя в порядок и лежим обнаженные, переплетясь ногами в простынях. Мы долго не говорим ни слова. Свечи догорают, и звук океана доносится через открытую дверь террасы. Его рука лежит на моем животе, и он поворачивается ко мне.

— Это лето пролетело, — наконец говорю я, осыпая поцелуями его шею.

— Да.

— Ты о чем-то жалеешь?

Он думает над моим вопросом, проводя пальцами по моим волосам.

— Нет. Все привело меня именно сюда.

Я улыбаюсь, слушая его сердцебиение. Я хочу произнести эти три слова. Но произнести их — значит попросить его остаться, и я не буду такой женщиной. Если он останется, это должно быть потому, что он сам это выбрал, а не потому, что я умоляла.

Я держу его, вдыхая его запах, засыпая с его рукой на моем теле. Свечи догорают, но волны не останавливаются. Мы засыпаем, обнимая друг друга, будто один из нас может исчезнуть.

Осталось всего два дня от обещания, которое началось как интрижка и превратилось в самое важное соглашение в моей жизни. Он не случайная связь. Он — все, что мне было нужно, чего я хотела и о чем мечтала.