Электричество отключается сразу после полуночи, и становится тихо, если не считать ветра и моря. Дождь продолжает идти, то заливая сильно в течение получаса, то отступая, будто шторм стучится перед тем, как войти.

Мы дважды пробовали запустить генератор. Я дергал за шнур десять минут, пока Венди держала фонарик. Генератор чихал, кашлял и снова глох.

— Все нормально. Наверное, стоит вернуться внутрь. — Она хватает меня за руку. — Ты пытался.

— Блядь, — шепчу я, следуя за ней вверх по лестнице. Мы промокли до нитки.

Фонарь на стойке освещает холл, в гостиной и на кухне зажжено несколько свечей. Мы остаемся на первом этаже из-за сильного ветра.

— И что теперь будем делать? — спрашивает она с улыбкой. — Хочешь начать пить? Я улыбаюсь.

— Не стоит ли нам быть в трезвом уме на случай, если случится что-то серьезное?

— Их не зря называют «ураганными каникулами». — Венди идет на кухню.

Я слышу, как открывается и закрывается дверца шкафа, и она возвращается с бутылкой «Файрбола». Я смотрю на этикетку и перевожу взгляд на нее.

— Нет, — говорю я, качая головой.

— Ой, да ладно. Отстойно только вначале.

— Звучит как дерьмо «знаменитые последние слова».

Венди откручивает крышку и делает долгий глоток из горла. Она протягивает мне бутылку, и я беру ее.

— Это давление сверстников.

— Нет, — говорит она, снимая мокрую футболку и шорты, оставшись в бюстгальтере и трусиках. — Вот это давление.

Я делаю два больших глотка и качаю головой, потому что это пиздец как отвратительно. Я ставлю бутылку на журнальный столик, она подходит ко мне и снимает мокрую одежду с моего тела.

Мы стоим в белье посреди холла.

— И что будет, если твоя бабуля решит прийти сюда?

— Риск того стоит. К тому же, без центрального кондиционера здесь жарко.

Дом содрогается, будто соглашаясь. Шторм все еще в сорока милях от берега, и стыки балок стонут при каждом сильном порыве.

— Здание было усилено, — ободряет Венди.

— Когда? — спрашиваю я.

— Десять лет назад.

— Просто скажи мне, когда мне стоит волноваться. Венди садится на диван, увлекая меня за собой. Ее волосы распущены и вьются там, куда попал дождь. Я сажусь рядом с ней.

— Хочешь сыграть в карты?

— Да, сыграем.

Я беру банку с ракушками на стойке и колоду, которую положил в ящик несколько дней назад.

— О, мы играем на ракушки?

— Помоги разделить их, — говорю я, тасуя.

Фонарь делает комнату светящейся. Пламя мерцает, и наши тени танцуют на стене. Она выглядит охуительно красивой в этом свете.

— У каждого по двадцать семь ракушек, — говорит она. — Одна равна ставке. Я раздаю карты, и мы начинаем играть. Мы пьем и смеемся, идем ва-банк и проигрываем, затем играем снова. Дождь обрушивается на здание с такой силой, что свечи мерцают. Это длится, наверное, девяносто секунд, а затем стихает. Ветер после него становится громче, чем раньше.

— Я ни с кем не хотел бы быть сейчас больше, чем с тобой, — говорит Венди. — Мы, как идиоты, пережидаем шторм в столетнем доме.

— Ладно, это тот момент, когда мне стоит волноваться?

— Пока нет. — Она икает, глядя на радар. — Он не классифицируется как ураган первой категории. Просто тропический шторм. Может наделать много бед, но не сдует гостиницу.

— Я тоже так думал, но, кроме того, я не знаю, насколько этот дом конструктивно надежен. Фонарь становится тусклее, и нам нужен дополнительный керосин.

— Картер, на днях, на соревнованиях по серфингу...

Я чувствую, как шторм нарастает. Не тот, что снаружи, а тот, что внутри меня. Правда накапливается в тишине, и я не могу больше ее сдерживать.

— Я не сказала этого, потому что не могу, — признается она. — Конечно, есть срок, но это кажется слишком быстрым, не так ли? — Она смотрит на меня. — Любить тебя — страшно.

Я изучаю ее.

— Делай это с чувством страха. Свеча потрескивает.

— Это был девиз моей сестры, — говорю я. — Она всегда говорила. Я оглядываюсь назад на годы, на все вещи, которые сработали и сделали меня тем, кто я есть сейчас, и каждое решение что-то сделать было риском. Но если ты действительно чего-то хочешь, ты делаешь это, будучи испуганным.

Она издает поверхностный вздох, и я закрываю глаза.

Делай это с чувством страха.

— Прежде чем это зайдет дальше... — мой голос дрожит. — Я должен кое-что тебе рассказать. Ее брови хмурятся.

— Почему мне не нравится звук твоего голоса?

— Блядь, — шепчу я.

Краска отливает от ее лица.

— О боже, ты женат!

— Что? Нет, — говорю я.

— Ты сейчас это прекращаешь, — продолжает она.

— Нет, я не говорил...

— Ты беременна?

Это заставляет меня усмехнуться.

— Ты сэкономил пятьсот долларов, сменив страховку? — продолжает она. — Лучше вступай в разговор, пока я не перебрала все возможные сценарии.

Я допиваю остатки алкоголя и не чувствую вкуса.

— Нам не стоит вести этот разговор в нетрезвом состоянии. Ее улыбка исчезает.

— Нельзя вернуть кролика обратно в шляпу, Картер. Это имя бьет меня под дых.

— Это не мое имя.

Я чувствую, как она отстраняется от меня.

— Вообще-то, это мое второе имя.

— И что? Это не преступление. Люди называют себя по второму имени постоянно.

Ветер снаружи снова меняется, и что-то на крыльце скребет по дереву. Она смотрит на меня, и выражение ее лица не меняется.

— Мое полное имя — Дайсон Картер Бэнкс. Я генеральный директор «Бэнкс Финанс». Это фирма по управлению финансами в Нью-Йорке.

— Картер...

— Имя, которое все знают, — Дайсон Бэнкс. Я использую свое второе имя как псевдоним, потому что его труднее узнать.

Она моргает три раза, а затем смех срывается с ее губ.

— Шутишь.

— Ты знаешь, что я не шучу. Ее улыбка исчезает.

— Я слышала о «Бэнкс Финанс» и о мудаке, который им управляет.

— Это я. — Я заставляю себя улыбнуться. — Фирма управляет активами почти на два триллиона. У меня есть пентхаус с видом на Центральный парк, куда я сбегаю каждый день. Совет директоров заставил меня уйти в отпуск, потому что я выгорел до чертиков и забыл, что значит жить.

Она смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Почему ты не сказал мне раньше?

— Потому что я знал, что ты будешь смотреть на меня именно так.

Она отворачивается от меня, будто пытается решить в уме задачу по высшей математике.

— Мне следовало догадаться. Снять номер «Капитанский» на два месяца, все эти ненужные просьбы и те часы, что были на тебе в первый день. Я была глупа.

— Я не пытался быть кем-то другим, кроме себя, — говорю я.

— А как насчет «Палм»? — спрашивает она на выдохе.

— У меня полно комплиментов. Это не было ложью. Она поворачивается ко мне.

— Я чувствую, что не знаю тебя.

— Я заслуживаю этого. Но я готов сказать, что прямо сейчас ты знаешь меня лучше, чем кто-либо в моей жизни. Большинство видят титул и деньги до человека. Каждая женщина, с которой я был, использовала меня ради моих связей и того, что я могу сделать для них или их карьеры. Ты — нет.

Ее рот открывается и закрывается.

— Мне так блядски жаль, что я не сказал тебе раньше.

— Почему ты говоришь это сейчас? — спрашивает она.

— Если у того, что происходит между нами, есть шанс продолжиться после третьего августа, ты должна знать. И еще... — Я выдыхаю, зная, что должен быть полностью честен, даже если это будет больно. — В интернете появляются наши совместные фотографии. Как пары. И люди о нас говорят.

Ее глаза расширяются.

— Я запуталась.

— Я тоже. — Я прикусываю губу, пытаясь тщательно подобрать слова.

Вместо этого я разблокирую телефон, вижу, что у меня еще восемьдесят процентов заряда, и ввожу свое имя в браузере. Я протягиваю ей телефон.

Венди пролистывает и смотрит, нажимая на разные фото и статьи. Вся моя жизнь задокументирована в интернете, благодаря тому, кем являются мой отец и мои братья. Ее рука дрожит, когда она видит наши общие фото, а также статьи и анонимные заметки. Интернет хочет, чтобы мы были вместе, но они также хотят знать каждую деталь о Венди. Она читает комментарии, качая головой. Через десять минут она блокирует телефон и отодвигает его.

— Это слишком, — шепчет она. — Я не хочу быть в центре внимания. Я хочу жить сладкой жизнью на Коконат-Бич.

— Мне жаль. — Это все, что я могу предложить.

Клин между нами растет, чем дольше никто из нас не говорит. Она откидывается на диван.

— Кто-нибудь на острове узнал тебя? Я киваю.

— Дэйтон.

— Дэйтон? — Она садится прямо. — Этот маленький засранец! Я убью его!

— Думаю, твоя бабуля знает. Она делала намеки. Возможно, Миа тоже, — говорю я.

— Это слишком много для человека. О, привет. Я очень важный человек, и теперь, блядь, интернет преследует тебя, но извини, давай все равно будем вместе и забудем, что это произошло, даже если это изменит всю твою жизнь. — Она несколько раз моргает, глядя на меня. — Я на самом деле застряла на

острове во время тропического шторма с абсолютным незнакомцем, чьего имени я не знала до пяти минут назад. Если бы это был триллер, я была бы жертвой, которую заманил красавчик.

Я усмехаюсь.

Она прищуривается.

— Не смей смеяться. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что чувствую. Буквально в панике.

— Ты не обязана ничего говорить или чувствовать, Венди. — Я спокойно выдыхаю. — Знай, что если то, кем я являюсь за пределами острова, станет причиной нашего разрыва, я пойму. Ты должна быть уверена, что хочешь быть со мной. Да, я — Картер из Коконат-Бич, но я также — мудак Дайсон Бэнкс. Я безжалостен в финансовом мире и во всех аспектах своей жизни. Я не думаю, что можно получить одно без другого. Так что если ты выбираешь меня, ты должна выбрать всего меня.

Дождь снова усиливается. Он стал сильнее. Я смотрю на радар на телефоне, и промежутки между шквалами сокращаются.

— Я люблю тебя, — говорю я. — Я серьезно. Я знаю, ты сказала никаких решений и.…

— Ты не имеешь права говорить это сейчас. Ты не имеешь права сбросить бомбу такого масштаба, а затем добавить я люблю тебя, будто это пластырь. — Она смотрит на меня. — Ты был эгоистом и больше беспокоился о защите себя, чем о доверии ко мне. Я не знаю, хочу ли я быть с таким человеком.

— Я понимаю.

— Если у тебя нет честности, целостности и ты не защищаешь свои ценности, то ты — именно то, за кого, по-твоему, тебя принимают люди. Ты становишься не более чем богатым наследником с крутым титулом и трастовым фондом.

Ее слова ранят, но это правда.

— И именно поэтому ты мне так нравишься, — признаюсь я.

— Не надо, — цедит она. — Не делай этого.

— Ты не боишься называть вещи своими именами, кем бы я, блядь, ни был. Я не знаю никого в своей жизни, кто не был бы подхалимом. Так что прости, если мне трудно доверять людям. Меня много раз использовали. Мне изменяли, врали, даже пытались навредить. Я не доверяю легко, и мне требуется время, чтобы привыкнуть к людям. Тебе понадобилось шесть недель. Большинству нужно десять лет. Ты должна злиться на меня. Я принимаю это. Но знай, завтра я продолжу бороться за тебя, за нас, потому что эти отношения что-то значат для меня. Называй это летним увлечением, называй как хочешь, но быть с тобой изменило меня. Быть в одной комнате с тобой полностью перестроило мое мышление, мое восприятие мира. Я не тот человек, которым был, когда приехал, и это не из-за этого блядского здания. Это из-за тебя.

Слеза катится по ее щеке. Я протягиваю руку и ловлю ее.

— Пожалуйста, не надо.

— Я плачу, потому что я так зла. Потому что ты — воплощение всего, что я ненавижу в этом мире. Но ты также все, что я хочу в своей жизни. Я веду внутреннюю борьбу, и у меня много противоречивых эмоций, которые я не смогу разрешить сегодня вечером. Может, завтра. Может, никогда. Ты хотел знать, когда тебе стоит беспокоиться? — Она моргает, глядя на меня. — Прямо сейчас.

Ее гнев жив, но под ним — женщина, у которой только что изменилась вся реальность. Я понимаю, осознавая, насколько это серьезно. Именно поэтому я так долго этого избегал.

— Ты обещала мне, что никаких решений не будет до третьего августа. Она вытирает лицо.

— Я сдержу обещание.

Мы долго сидим в тишине, и она зевает.

— Я вымотана. И хочу спать.

Венди движется к лестнице, затем оборачивается и смотрит на меня.

— Я не хочу спать одна.

Это приглашение, которым я эгоистично пользуюсь. Мы поднимаемся по лестнице, все еще в белье, затем заходим в ее комнату. Затмение окон делает ее совершенно темной. Тьма поглощает нас, когда мы забираемся между простынями.

Она переворачивается на бок, отвернувшись от меня, и я придвигаюсь ближе, прижимаясь своим телом к ее, обнимая ее. Закрыв глаза, я вдыхаю запах ее волос, надеясь, что это не последний мой шанс с ней.

Шторм обрушивается на берег, и я знаю, что сейчас примерно три часа ночи. Ветер понижается на октаву, звучит как рычание, и я остаюсь в сознании до самого конца.

— Я очень надеюсь, что ты простишь меня, — шепчу я в ночь. Она не отвечает.