Я почти дочитал любовный роман, который купил у Мии. Я не тот же человек, каким был, когда начал его. Я нарочно не торопился, потому что между этим вымышленным парнем и мной слишком много параллелей.

Герой только что признался героине в любви, не объяснив, кто он на самом деле. Он стоит на своей кухне, готовит ей кофе и прокручивает в голове признание. Я закрываю книгу и кладу ее на маленький столик рядом. Почти конец — и книга, и мое пребывание здесь. У меня официально остался месяц.

После завтрака мы вдвоем на пляже с досками. Она сдержала обещание и учит меня серфингу. Утреннее солнце яркое, волны достаточно спокойные, чтобы Венди сказала, что мы проводим урок. Я становлюсь лучше, почти могу держаться тридцать секунд, прежде чем вылететь в сторону. Встаю я или падаю — она подбадривает меня с мелководья, будто я выиграл соревнование.

— Еще, — говорит она, удерживая мою доску в воде по пояс.

— Мне нужна минута.

— Тебе нужно перестать так много думать. Твое тело знает, что делать. Я поигрываю бровями.

Она смеется и брызгает в меня водой.

— Сосредоточься, Бэнкс.

Мы занимаемся еще час. К тому моменту, когда она заканчивает урок, у меня горят глаза, а руки как желе.

— У тебя отлично получается, — говорит она.

— Какая ты добрая, — говорю я, касаясь мизинцем ее. Она улыбается и отводит взгляд.

Мы относим доски к стойке за гостиницей, и она ополаскивает их из шланга.

Я принимаю нормальный душ и сплю. Когда Венди заходит в мою комнату, уже темно. Я включаю лампу с ракушками на тумбочке. Она садится, и я вижу потертый кожаный альбом и маленькую деревянную шкатулку в ее руках.

— Что это? — спрашиваю я, садясь рядом с ней.

— Кое-что, что я хочу тебе показать. — Она забирается на кровать и скрещивает ноги, ставя все между нами.

— Это оригинальная книга гостей.

Она перелистывает альбом. Страницы пожелтели, и почерк меняется от записи к записи. Некоторые написаны ручкой, другие — карандашом, и из-за времени их почти не разобрать. Я прислоняюсь к изголовью. Страницы перелистываются, а вместе с ними и десятилетия. Здесь есть имена, родные города, даты проживания. Некоторые записи занимают одну строку, а другие заполняют всю страницу.

— Прочитай эту, — говорит она, указывая на запись от 1983 года.

Мы приехали в «Сисайд", потому что наш брак разваливался. Мы уехали, потому что он больше не разваливался. Что бы здесь ни было, защити это. Миру нужно больше таких мест.

— Дэвид и Лейси Мередит, Саванна, Джорджия

— Здесь сотни таких историй. — Она перелистывает еще несколько страниц. — Эта пара приезжала каждый год в течение пятнадцати лет. Эта женщина осталась на месяц после смерти мужа и написала, что бабуля спасла ей жизнь. Эта семья привезла три поколения на воссоединение, и бабуля сказала, что впервые увидела внуков за четыре года.

Венди открывает деревянную шкатулку. Внутри сложены письма, открытки, фотографии от гостей, которые писали годы спустя о том, как пребывание в «Сисайде» изменило их жизнь.

— Бабуля хранит каждое из них. — Венди держит в пальцах выцветшую открытку. — Она перечитывает их, когда у нее плохой день. Она говорит, что письма напоминают ей, почему этот дом важен.

Я беру открытку от женщины из Огайо, которая останавливалась в Номере «Морской Конек» в 2014 году. Четыре предложения благодарности Гейл за разговор на крыльце о горе. Чернила выцвели, края мягкие от того, что их перебирали.

Венди проводит пальцем по корешку альбома.

— Это место живое, Картер. Оно хранит чужие истории. Их худшие моменты и лучшие. Поэтому я не могу позволить какой-то корпорации с чековой книжкой превратить его в курорт с бассейном на крыше и коктейльной картой. Я не знаю, что делать.

Она закрывает альбом и кладет руку на обложку.

— Я хочу быть здесь через двадцать лет. Я хочу, чтобы мои дети выросли в этом доме, как мой отец. Я хочу сидеть на том крыльце, когда буду в возрасте бабули, и читать письма от людей, чьи жизни изменились, потому что они переступили этот порог.

Она смотрит на меня, и ее глаза блестят.

— Я так боюсь потерять это.

— Что-то случилось?

— Они звонили, — шепчет она. — Я слышала их голоса и то, как сильно они хотят гостиницу. Я обнимаю ее.

— Этого не случится. Просто держись. Хорошо?

— Я пытаюсь, — признается она. — Некоторые дни намного тяжелее других. Открытка все еще в моей руке, и мне хочется, чтобы я мог что-то сделать. Я могу, но она никогда не согласится.

— Что я могу для тебя сделать?

— Просто слушай, — говорит она, наклоняясь, чтобы поцеловать меня.

— Это я могу.

На вкус она как ириска и кофе.

— Спасибо, — говорит она. — Ты успокаиваешь мою нервную систему.

— Возможно, ты единственный человек в мире, которому я могут подарить ощущение спокойствия. Эта мысль заставляет меня усмехнуться.

Она ставит альбом и шкатулку на тумбочку рядом с романом и прижимается ко мне, прижимается губами к моему плечу, затем к шее.

— Венди.

— Ммм?

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Она поднимает голову и смотрит на меня в ожидании. Слова прямо здесь, но мой рот не открывается. Я прокручивал это сотню раз на балконе в три часа ночи, и сейчас, когда она смотрит на меня так, я не могу начать предложение.

Ее телефон звонит на тумбочке. Она смотрит на него.

— Блядь. Бабуля. — Она садится. — Секунда.

Мои руки разжимаются. Воздух возвращается в легкие. Я ненавижу, как хорошо чувствовать себя, когда меня прерывают.

Венди отвечает, и ее глаза расширяются.

— Я не открыла дверь, потому что меня нет в гостинице, — лжет она, понижая голос. Я подхожу к балкону и смотрю в сторону бунгало. Гейл стоит в своей гостиной.

— Нет, я ни с кем тайно не встречаюсь. На пляже? С кем? Они сказали что? Он был высоким и красивым. Да, бабуля. И кто подходит под это описание?

Кто-то должен был нас видеть. Моя челюсть сжимается, и я сжимаю перила. Яхта скользит по воде вдалеке.

— Картер? Ты правда думаешь, что он стал бы со мной встречаться? Очнись. Хорошо, я вернусь позже. Люблю тебя. Пока, — говорит она.

Венди подходит ко мне, и я обнимаю ее за талию.

— Они подозревают, — говорит она.

Я перебираю пальцами ее волосы и целую ее.

— Ненавижу прятать тебя.

— Если мы будем вести себя как пара, это привлечет слишком много внимания, — говорит она. — Я хочу наслаждаться нами, а не быть главной сплетней в городе. В любом случае, прости за прерывание. Ты хотел что-то сказать. — Она улыбается.

Она ждет, когда я закончу предложение, которое может все изменить между нами.

— Я забыл, — говорю я, ведя ее обратно в комнату. Она наклоняет голову.

— Правда?

— Да. — Я беру ее за руку, потому что держать ее проще, чем смотреть на нее.

— Книга гостей тебя зацепила, да?

— Вроде того. В этих стенах столько истории.

— Я знаю. Иногда я думаю обо всех людях, которые приходили и уходили. Мне всегда интересно, что с ними случилось после того, как они уехали. — Она сжимает мою руку. — Мы все еще получаем множество открыток.

— Гостиница действительно самый хорошо хранимый секрет, — бормочу я, притягивая ее в кровать. Мы лежим, пока ветер колышет штору. Моя рука обнимает ее.

— Фэллон написала мне сегодня семнадцать раз, — говорит она.

— О чем?

— О тебе. О нас.

— Что ты ей сказала?

— Успокоиться. Она не знает деталей, только то, что что-то произошло.

— Это немного больше, чем просто «что-то», — говорю я.

Прежде чем мы успеваем слишком уютно устроиться, мой телефон вибрирует на столике рядом. Это мой лучший друг Луи.

— Ответь, — говорит Венди, увидев имя. — Ты всю неделю сбрасывал его звонки.

— Не дави на вежливость, — говорю я, и она тянется через меня, отвечает на звонок и протягивает мне телефон.

— Алло, — говорю я с улыбкой в трубку.

— Ого. Ты жив. Я уже собирался посылать за тобой поисковую группу, друг мой. — Его акцент становится гуще, когда он раздражен. — Я думал, остров тебя проглотил.

— У тебя нет жены, которой ты должен заниматься?

— Есть. Но я хочу поговорить с тобой о кое-чем важном. Венди потягивает вино.

— Конечно, все что угодно, — говорю я.

— Я хочу, чтобы ты стал крестным отцом малыша Луи.

— Ого. Я не очень хорош с детьми, но, да, я сделаю все, чтобы он был в порядке и никто не воспользовался им. Я клянусь жизнью, — говорю я.

Луи смеется, и я слышу, как он говорит Эддисон. Они оба в восторге и ждут ребенка в следующем месяце.

— Как Эддисон?

— Она идеальна. Прекрасна. Станет отличной мамой. Любовь всей моей жизни.

— Я рад за тебя, — говорю я.

— Что-то изменилось. — Он замолкает. — Погоди, ты с кем-то встречаешься?

Венди ставит бокал, подходит и садится ко мне на колени, положив ноги на подлокотник. Ее голова лежит у меня на плече, а пальцы обводят воротник моей рубашки.

— Не знаю, о чем ты говоришь, — говорю я, вдыхая запах ее шампуня.

— Ты врешь, — говорит он, и я часто забываю, как хорошо он меня знает. — Твой голос звучит так же, как после Виктории.

Имя, которое не произносили годами. Виктория, которую я застал дома, когда она мне изменяла. Она плакала, когда я поймал ее. Прошло девять лет, а Луи все еще знает, что эта рана полностью не зажила.

— Не произноси ее имя, — говорю я.

Он позволяет моему раздражению повиснуть в воздухе.

— Когда заканчивается твой отпуск?

— Третьего августа.

От произношения этих двух слов вслух, их вес изменился, и Венди прижимается ко мне. Одно дело думать, но произносить — делает это реальным.

— Приедешь навестить меня после? Надеюсь, к тому времени у нас уже будет малыш, — говорит Луи, и я слышу улыбку в его голосе.

— Конечно. Я увижусь с тобой в Монклере.

— С нетерпением жду, старый друг, — говорит он. — В любом случае, если Эддисон не позавтракает, она будет капризничать. Рад за тебя. Привози свою девушку в Монклер. Я хочу познакомиться с женщиной, которая тебя изменила.

— Пока, Луи, — говорю я, и звонок заканчивается. Я кладу телефон на столик. Венди тепла рядом со мной. Звезды сияют над водой.

— Кто такая Виктория? — спрашивает она.

— Женщина, на которой я думал, что женюсь, — говорю я, допивая остатки вина в бокале.

— И что случилось? — спрашивает она.

— Она изменила и пыталась разрушить мою жизнь, — говорю я.

— Мне жаль, что так случилось. Эгоистично, но я рада, что так вышло, — говорит Венди, захватывая мои губы и заставляя меня улыбнуться. — Потому что ты здесь. Со мной. Сейчас.

— Я тоже, — говорю я ей.

Даже после сна я засыпаю с ней в объятиях. Серфинг вымотал меня, а Венди работает без остановки, готовясь к мероприятию. Она шевелится, и я просыпаюсь. Я аккуратно переношу ее на кровать, укладывая на матрас, затем сажусь на край. Я тянусь к лампе и останавливаюсь, чтобы взять шкатулку. Я просматриваю открытки, читая даты, и понимаю, что некоторые из них были отправлены пятьдесят лет назад.

Я открываю браузер на телефоне. Экран светится, и я ввожу в поисковую строку.

Исторический статус для прибрежной недвижимости во Флориде.

Государственный офис по сохранению исторического наследия — первая ссылка, я нажимаю на нее. Объект должен быть не моложе пятидесяти лет, сохранять архитектурную целостность и иметь значение для местного сообщества. Я просматриваю остальные правила — «Сисайд» подходит. Статус наложит ограничения на то, что застройщики смогут делать с землей, а здание никому не нужно. Для заявки требуется много документации, к которой у меня нет доступа.

Я выдыхаю, думая, стоит ли вовлекать Гейл. Книга гостей, которую Венди мне показала, содержит пятьдесят лет писем, доказывающих, сколько значит гостиница для этого сообщества. Каждая открытка — свидетельство. Каждая запись в книге гостей — доказательство. Заявка почти пишет себя сама.

Читаю час и сохраняю несколько ссылок, прежде чем заблокировать телефон. Когда я оборачиваюсь, Венди перекатилась на мою сторону кровати. Ее лицо уткнулось в мою подушку, рука тянется на то место, где я лежал. Я забираюсь обратно, и она придвигается ко мне, обнимая.

Я почти сказал ей правду, а потом позвонила Гейл, и я позволил моменту ускользнуть. Это показалось знаком, но я знаю лучше. Это было не какое-то божественное вмешательство, защищающее меня. Это я защищал себя. Я хочу больше времени с ней как Картер Бэнкс, но каждый день, когда она не знает правды, кажется украденным.