Я ворочался с четырех утра, не в силах уснуть. Лестница, ее рот, мягкость в ее голосе, когда она сказала
«Спокойной ночи», — все это прокручивалось по кругу. Венди едва уделила мне две секунды своего времени. Именно в тот момент я понял, что я — ебаный покойник.
Как? Почему? Я не знаю, что это значит. Мое пребывание здесь временно.
За несколько минут до семи я встаю, потягиваюсь и открываю дверь прежде, чем она успевает постучать. Венди поднимается по лестнице с подносом в одной руке. Ее взгляд устремлен куда угодно, только не на меня.
— Доброе утро. Она проскальзывает мимо меня, ее рука задевает мою, и тепло остается еще долго после того, как она проходит к столу и ставит поднос. Она меня проверяет?
— Мне нужно забрать свежее белье из сушилки. Я сейчас вернусь.
Она быстро снимает постель — сначала наволочки, потом простыни и одеяло — и забирает все, прижав к себе. Венди выходит за дверь, прежде чем я успеваю сказать хоть слово. Когда она возвращается, у меня нет слов, потому что что, блядь, я вообще могу сказать, чтобы не показаться слишком навязчивым? Я потерял сноровку.
— Хорошего дня, Картер, — говорит она, заканчивая заправлять кровать.
Каким-то образом она заканчивает быстрее, чем я успеваю придумать что-то остроумное.
— И тебе, — отвечаю я.
Дверь закрывается за ней.
— Я идиот, — шепчу я, качая головой.
Я беру телефон, готовый написать нескольким друзьям за советом. Джеймсон Кросс — классический плейбой и мог бы дать мне актуальную сводку о том, какими должны быть мои следующие шаги. С другой стороны, у меня есть Луи из Монклера, сам мастер по женщинам, который с удовольствием дал бы наставления. Но это означало бы объяснять этот постоянный жар, который возникает, когда я рядом с женщиной, которую знаю всего полторы недели. Не думаю, что я готов вести этот разговор с кем-либо, даже с самим собой.
Я стою в тишине, пока от кофе поднимается пар. Мне нужен свежий воздух, я выношу поднос на балкон и завтракаю с книгой. Часть меня хочет спуститься вниз и спросить ее, чувствовала ли она то же, что и я, или я выдумываю эту искру между нами.
Остаток дня я читаю и позволяю мыслям блуждать, даже если они ведут к женщине внизу. К ужину я устаю сидеть в «Капитанском» и жажду смены обстановки.
Я ужинаю в Гриль-Баре «Игги» за стойкой, выходящей к воде. Берег — центральный элемент любого впечатления на Острове Коконат-Бич, и я понимаю почему. Хрустально-голубая вода и безоблачное небо делают невозможным оторвать взгляд.
Рыбные тако приносят на подносе, застеленном бумагой, с обугленными дольками лайма и стаканчиком салата с капустой на гарнир. На теплой лепешке лежит обугленный по краям махи-махи с соусом чипотле.
Мой первый кусок оказывается грязным — соус капает повсюду, но мне все равно. Сок стекает по подбородку, следом за ним хрустит капуста. Я платил триста долларов за тарелку в Манхэттене, и та была вдвое хуже. Холодный цитрусовый эль, сваренный на материке, идеально оттеняет остроту.
Бармен медленными кругами протирает стойку и не пытается завязать разговор, за что я ему благодарен. Сделав еще один кусок, я откидываюсь на табурете и смотрю на часы. Только что пробило восемь. Венди говорила, что сегодня в десять будет красить, и также упомянула, что я не приглашен.
Я выжимаю лайм над вторым тако, и сок смешивается с насыщенными вкусами. Здесь легко потеряться в Коконат-Бич и представить, что за пределами этого места ничего не существует.
Она поцеловала меня.
Венди сократила дистанцию и ушла, оставив меня опустошенным. Это был не обычный поцелуй.
Оба тако исчезают за несколько минут, я заказываю второе пиво. Бармен достает его из холодильника и снимает крышку, не спрашивая, нужен ли мне бокал. Холод разливается по горлу с первым глотком. Я отдираю этикетку на бутылке, и конденсат делает так, что она отходит влажными полосами.
Сегодня вечером мне следовало бы остаться в номере. Дочитать книгу, начатую утром, и оставить поцелуй как разовое событие, о котором мы оба притворимся, что его не было. Это разумный ход, и я построил карьеру на таких.
Медь на воде темнеет до янтаря по мере того, как солнце опускается ниже. Я оставляю на стойке несколько сотен долларов — более чем достаточно, чтобы покрыть счет, — и возвращаюсь к гостинице по пляжу. Песок попадает в обувь, но я не останавливаюсь, чтобы вытряхнуть его.
К 9:45 я принял душ и переоделся, стою в «Капитанском» у двери с рукой на ручке. Я спускаюсь по лестнице. Два поддона с белой краской ждут, а у стены прислонен дополнительный валик. Венди стоит на стремянке, нанося первый слой по верхнему краю стены, в старой футболке и выпачканных краской джинсовых шортах. Ее темные волнистые волосы скручены наверх, на предплечье белая полоса.
— Думал, я не приглашен, — говорю я, облизывая губы и пытаясь сдержать ухмылку, но у меня не получается.
— Было подозрение, что ты не из тех, кто слушает. — Она усмехается, но не поворачивается ко мне. Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что ей нравится, когда я наблюдаю за ней.
— Ты права. — Я беру валик.
Она смотрит на меня, скользя взглядом по моему телу.
— Ты собираешься красить в этом?
— Ага. — Я прочищаю горло. — Можешь перестать раздевать меня глазами. Рот Венди приоткрывается, а потом закрывается. Пульс бьется у нее на шее.
— Я не раздеваю.
— Просто проверяю, — говорю я, снимая рубашку.
Она держит глаза прикованными к моим, не позволяя взгляду блуждать. Прямо сейчас эта женщина полностью контролирует ситуацию.
— Кубики пресса меня не впечатляют, Бэнкс. Ты понимаешь, где мы? Здесь это практически обязательное требование.
— Рад знать, что я вписываюсь. — Я бросаю рубашку на лестницу и начинаю с противоположного конца коридора, создавая между нами расстояние.
Звук мокрого валика по гипсокартону заполняет пространство. Быть рядом с ней не должно быть так легко.
— Нам нужно поговорить об этом, — наконец говорит она, не отрывая взгляда от угла, который красит, где сходятся две высокие стены.
— О чем?
— О прошлой ночи. Этого больше не повторится. — Она макает валик и сохраняет ровные мазки и ровный тон.
— Понял.
— Отлично. Рада, что мы это прояснили.
— Можешь объяснить почему?
— Ты гость, Картер.
— Это единственная причина? Потому что если так, я могу уехать. Она качает головой.
— Это абсурд. Моя бабуля перевернется в гробу. Даже если ты сбежишь в «Гранд Палм», это все равно нет. У нас с тобой ничего не будет.
Я прищуриваюсь на нее, затем улыбаюсь.
— Хорошо.
— Я серьезно, — говорит она сквозь стиснутые зубы.
— Я только сказал «хорошо».
— Да, но ты улыбнулся так, будто не веришь мне.
— Возможно, ты сама себе не веришь и проецируешь свои комплексы на меня. Она фыркает.
— Ты психотерапевт?
— Нет. Но иногда я чувствую себя им, — говорю я. — Я отличный слушатель. И я очень хорошо читаю людей.
Я сосредотачиваюсь на том, чтобы слои были ровными и гладкими. Венди передвигает стремянку и забирается на нее снова, не говоря ни слова. Она красит верхнюю половину стены длинными ровными мазками, я покрываю нижнюю. Проходит двадцать минут, и они тянутся дольше, чем любое восьмичасовое совещание, которое я когда-либо высиживал. Стул снова скрипит, и она оказывается ближе, чем была. Ее голые ноги на уровне моих глаз, поэтому я сосредотачиваюсь на плинтусах.
— Бабуля хотела коралловый, — наконец говорит она, полностью меняя тему.
— Это белый.
— Мы сыграли в «камень-ножницы-бумагу», и я выиграла, так что выбрала этот.
— Правда?
— Я чемпионка. А бабуля никогда не может отказаться от спора. — Она снова проводит валиком по подносу и торопится к стене, пока краска не стекла. — Раньше я думала, что некоторые из лучших решений принимаются случайно.
— Приятная мысль.
Ее губы изгибаются вверх, и напряжение в моих плечах ослабевает. Ей забавно, а это всегда хороший знак. Около одиннадцати она спрашивает о триллерах на моей тумбочке, и я рассказываю ей, что поворот сюжета в первом был настолько плохим, что я чуть не выбросил его с балкона. Она смеется, и этот звук разносится вверх. Сколько еще ночей у меня есть, чтобы слышать его?
К половине двенадцатого первый слой готов. Мы отступаем и осматриваем нашу работу. На ее руках краска, и полоса на верхней части бедра. На моих руках и почему-то на груди.
— Дадим этому слою высохнуть за ночь, — говорит она, вытирая руки о тряпку. — Второй слой завтра.
— Я приду.
— Ты не обязан продолжать помогать, — говорит она мне.
— Я знаю.
Она протягивает мне тряпку, и наши пальцы соприкасаются.
— Продолжай в том же духе, и мне придется выплатить тебе зарплату.
— Ах, да. Я в отпуске, помнишь?
Два часа осторожных разговоров, и мы снова на грани черты, которую только что согласились уважать. Наши взгляды встречаются, и я делаю шаг назад от нее.
— Спокойной ночи, Венди. Она покусывает уголок губы.
— Спокойной ночи, Картер.
Я поднимаюсь по лестнице и ухожу от нее на этот раз, но мне хочется обернуться и снова попробовать ее губы на вкус. Возможно, я подсел на нее.
На следующее утро восход окрашивает воду в розовый. Венди пересекает двор внизу, неся из подсобки химикаты для джакузи, и мои пальцы сжимают перила балкона прежде, чем я успеваю это остановить. Она не поднимает глаз — вероятно, намеренно.
В семь она стучит. Поднос поставлен, белье сменено, и она уходит. Женщина, которая меня поцеловала, не существует до темноты.
Около полудня я спускаюсь за водой. Она в вестибюле у стойки регистрации, разбирая стопку почты. Я останавливаюсь рядом с ней, и мое бедро прижимается к стойке рядом с ее табуретом. Она поднимает глаза от почты.
— Ты занята? — спрашиваю я.
— На что это похоже? — Она поворачивается на табурете, и ее колени касаются моего бедра. Ее щеки краснеют, и так близко веснушки на переносице выделяются. Ее пальцы один раз дергаются в сторону моих, прежде чем она убирает их на колени.
— Хочешь присоединиться ко мне на обед?
Ее глаза удерживают мои, и никто из нас не делает ни хрена по этому поводу.
— Нет, спасибо.
— Ого. Суровая публика, — говорю я. — Я бы заплатил. Она закатывает глаза.
— Городской мальчик.
— Прости?
— Это маленький город, Картер. Я не могу просто пойти с тобой на обед. Поползут слухи. Мне это сейчас не нужно, — говорит она. — Тебя назовут моим утешительным призом.
Я облокачиваюсь на стойку и усмехаюсь.
— Думаешь, мне есть дело до того, как меня назовут другие? Она открывает рот.
— Похер. — Я удерживаю ее взгляд. — И тебе тоже должно быть похер. Жизнь и так слишком коротка. Она перестает разбирать почту, и ее плечи опускаются.
— Кто ты?
— Картер Бэнкс.
— Из Нью-Йорка, — добавляет она. — Который раздает советы как психотерапевт и которому плевать на все, кроме чистых простыней и одеял на его кровати каждое утро.
Я наклоняю голову к ней.
— Я также люблю тако.
Она усмехается.
— Правда?
— Я мог бы есть их на завтрак, обед и ужин. Венди возвращается к разбору почты.
— Тебе стоит попробовать «Тако Пако» в зоне фуд-траков «Уличная Еда» у Парка «Санрайз-Бич». Это желтый фургон, не пропустишь. У них одна из лучших карнитас6, которые я ела. Пико де гальо7 домашний. И иногда у Пако есть его знаменитая мексиканская кукуруза в стаканчике. Бери с сыром котиха8 и порошком чили. Подростки заказывают с чипсами «Хот Читос» сверху.
— Я понятия не имею, о чем ты говоришь, но внезапно я хочу кукурузу в стаканчике. Она улыбается.
— Наслаждайся. Скажи ему, что я передавала привет.
Час спустя, когда я возвращаюсь с обеда, она разговаривает с кем-то на кухне. Когда она видит меня, я поднимаю пакет и пенопластовый стаканчик с крышкой сверху.
— Это тебе, — предлагаю я.
Она берет пакет и качает головой.
— Спасибо.
Спустя секунду из кухни выходит Гейл, ухмыляясь. Она смотрит на пакет, затем на Венди.
— Что у нас здесь?
— Картер не умеет слушать и принес тако. Я смеюсь.
— И кукурузу.
На лице Венди расплывается широкая улыбка.
— Упрямый мужчина.
— Я не думаю, что «упрямый» — это правильное слово, — говорит Гейл, перенося вес на другую ногу. — Я знаю несколько очень милых девушек, которые бы с радостью пошли с тобой на свидание. Еда — самый быстрый путь к сердцу женщины.
— Правда? — спрашиваю я.
6 Карнитас — блюдо мексиканской кухни: тушёная и затем слегка обжаренная свинина, которую разбирают на волокна; подают в тако, буррито и других блюдах.
7 Пико де гальо — свежая мексиканская сальса из нарезанных кубиками помидоров, лука, кинзы, перца чили и сока лайма; отличается кусочками ингредиентов и ярким вкусом.
8 Сыр котиха — твёрдый крошащийся мексиканский сыр, солоноватый, по текстуре похож на фету; используют для посыпки блюд, чтобы добавить солёный акцент.
— Нет, неправда, — подтверждает Венди. — Но это очень ценят. Я как раз собиралась есть бутерброд с болоньей.
Гейл чуть не давится.
— От одной мысли меня тошнит.
— Наслаждайся, — говорю я. — Ты была права насчет тако. Они были потрясающими. Я также записался на уроки серфинга, пока был там.
Глаза Венди расширяются.
— Зачем?
— Потому что я хочу научиться.
— О, дорогой, не трать деньги. Венди была чемпионкой по серфингу в подростковом возрасте. Она одна из лучших.
— Бабуля, нет. Я не могу учить его, — говорит она. Я поворачиваюсь к ней лицом.
— Серьезно? Чемпионка?
Она сглатывает.
— Да, была.
— Тогда я отменю уроки, и ты научишь меня. Венди качает головой.
— Никаких уроков.
— Нет, но ты заправляешь мою кровать каждое утро. Так что вместо обслуживания номеров я предпочел бы час уроков серфинга.
— Каждый день — нелепо. И я почти уверена, что у тебя «горячая фигура», но не знаю, выдержишь ли ты.
— Посмотрим. Несколько раз в неделю — отлично, — говорю я.
— Договорились, — ухмыляется Гейл. — Два раза в неделю.
— Черта с два, — строго говорит Венди. — Я не инструктор при гостевом доме. Что, если с тобой что-то случится там? Серфинг — не игра, Картер. Это опасно. — Ее глаза горят.
— Я отправлю в гостиницу контракт, который освобождает тебя от ответственности за меня, — говорю я, поднимаясь по лестнице. — Мой адвокат свяжется.
— Рада, что мы уладили вопрос, — кричит мне Гейл. Венди стонет, и она чертовски мила, когда раздражена.
Около пяти входная дверь внизу открывается, и я, не задумываясь, смотрю через перила.
Венди выходит в сарафане с распущенными темными волнистыми волосами. Золотые серьги ловят свет, когда она поворачивается внизу лестницы. Мои пальцы перестают переворачивать страницу, которую я только что дочитал.
Через несколько секунд к ней подходит мужчина. Он высокий, подтянутый, с темными волосами. Рукава его рубашки закатаны до локтей, и он ухмыляется, когда видит ее. Я ненавижу его немедленно. Она шагает в его объятия без той осторожной полусекунды, которую, кажется, уделяет всему остальному. Каждая частица меня считает, что это неправильно. Он держит ее так, будто это не в первый раз, и она позволяет ему. Ее подбородок лежит на его плече, и она закрывает глаза, вдыхая его запах.
Я закрываю книгу, и моя рука остается сжатой вокруг корешка.
Ее пальцы разглаживают складку на передней части его рубашки. Она запрокидывает голову с тем же смехом, который я слышал прошлой ночью.
Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки, потому что не доверяю тому, что мои руки сделают с подлокотниками.
Когда они идут к набережной, его рука ложится на нее. Прежде чем они полностью скрываются из виду, он убирает прядь волос за ее ухо. Они становятся все меньше и меньше, пока не исчезают в толпе у пирса.
То, что я гость в «Сисайде», не было причиной, по которой она провела черту. Причиной был он.
Но с другой стороны, она сказала, что у нее никого нет. Если только это не изменилось недавно. Мое время было бы просто блядским кошмаром.
Меня не должно это касаться. Я уходил от сделок на миллиарды долларов без потери сна, а эта женщина заставляет меня вцепляться в подлокотники кресла, потому что она обняла мужчину.
Солнце опускается ниже, а я не ухожу внутрь.
Набережная теперь пуста, но я продолжаю смотреть на нее, будто она может развернуться и вернуться. Она не возвращается.
Мой телефон вибрирует, и я благодарен за отвлечение, даже если оно временное.
Джеймсон Кросс — тот тип друга, который пишет в самый неподходящий момент каждый раз. Он играл шесть лет в хоккейной лиге, пока травма плеча не положила конец его рекордной карьере. Месяц назад он вернулся в Нью-Йорк из Бостона и пытается понять, чем занимается бывший спортсмен в тридцать два.
Мы понимаем друг друга.
Я кладу телефон на маленький столик рядом со мной.
Когда солнце низко висит на горизонте, а песок становится золотым, все, о чем я могу думать, — это насколько я, сука, ревную.