Трэвис Кемп — хороший мужчина, пахнет солнцезащитным кремом и кедром, заказывает стейк средней прожарки и смеется надо всем. Это умиляет.

Мы выросли на одной улице, пока его семья не переехала на другую сторону острова, когда мы учились в девятом классе. Мы потеряли связь за эти годы после моего переезда в Калифорнию.

Теперь он водит рыбацкие чартеры со своим отцом. Он веселый и непринужденный, с выгоревшими на солнце волосами и постоянным прищуром человека, который по работе смотрит на открытую воду.

Джози дала ему мой номер на прошлой неделе, и я согласилась на ужин, потому что отказ вызвал бы пятьдесят вопросов, на которые я не хочу отвечать.

Я давно не была в Гриль-Баре «Игги», ресторане недалеко от гостиницы. Мы сидим на террасе, чтобы наслаждаться вечерним ветерком с воды. Над нами висят белые гирлянды, и если закрыть глаза, слышен океан вдалеке. Столик маленький, свеча между нами пахнет цитронеллой⁹. Ветер дважды сдувает мою салфетку с колен, прежде чем я сдаюсь и придерживаю ее рукой.

Моя маргарита слишком сладкая, а привкус искусственного лайма обволакивает горло. Совсем не похоже на

«Класе Азул Голд», которое неделю назад на балконе Картера лилось как вода. Я выжимаю в бокал оба лайма, затем облизываю соль с ободка, чтобы попытаться исправить вкус.

— Итак, эта семья арендует всю лодку, — говорит Трэвис, наклоняясь вперед и опираясь предплечьями на стол.

— Папа, мама, трое детей до десяти лет. Младший до ужаса боится рыбы и устраивает истерику. Папа ловит ваху, а ребенок орет благим матом, чтобы мы отпустили ее обратно в воду.

— Вы выпустили?

— Черт возьми, нет. Папаше было «похер на этих детей». Мы пометили рыбу.

Я смеюсь. Трэвис хороший рассказчик и хороший парень. Его рука оказывается на столе рядом с моим запястьем, и его мизинец касается моего. Я жду разряда, жара, чего угодно, но ничего не происходит.

Я тянусь к своей маргарите, и момент выходит естественным. Трэвис заказывает еще по одной, пока официантка забирает наши пустые тарелки. Он болтает о поездке своих родителей на годовщину в какой-то домик в Теннесси, который нашел его отец в интернете. Его голос живой, а глаза смеются, когда он смеется.

Он — человеческий эквивалент золотистого ретривера и такой же преданный. На бумаге он идеален для меня. Мимо проходит официантка с шипящими фахитас, и запах обугленного перца тянется за ней. Трэвис спрашивает, хочу ли я разделить десерт, и я говорю «да», хотя уже слишком сыта.

Ключевой лаймовый пирог приносят на одной тарелке с двумя вилками.

— Это невероятно, — говорит он.

— Да? — Я откусываю и удивляюсь, насколько он чертовски вкусный.

— Я же говорил, — смеется он.

Если Джози спросит, как прошел вечер, я скажу, что Трэвис Кемп — десять из десяти на бумаге и четыре из десяти вживую. Не потому что он непривлекательный. Он привлекательный. Просто чего-то не хватает.

Когда он рассказывает о тако из заведения возле пирса, мой мозг подсовывает мне образы Картера, которые я не просила.

— Ты выглядишь рассеянной, — наконец говорит Трэвис. Это не обвинение, но меня раскрыли.

— Долгая неделя. Пансион выматывает.

— Джози говорила, что ты, по сути, спасаешь гостиницу. Не хватает только реалити-шоу.

— О Господи, нет. Внимание публики — это последнее, что мне нужно. Никогда. Я слишком ценю свою приватность. На прошлой работе я видела, скольким жизням слава разрушила.

⁹ Цитронеллой — форма слова «цитронелла» (часто имеется в виду лимонная трава); растение с цитрусовым ароматом, применяют как репеллент от комаров, пряность и ароматизатор.

— Правда? — спрашивает он, заинтересованный. — В том шикарном отеле?

— Да. — Я улыбаюсь, крутя соломинку в бокале. — Короли, дипломаты, миллиардеры... многие останавливались в «W».

— У тебя есть какие-то секреты о постояльцах? — спрашивает он.

— Ничего, чем я могу поделиться. Я подписывала соглашение о неразглашении, которое действует пять лет после моего ухода. Но могу сказать одно: почти все, кого я встречала с семизначными суммами на счетах, чертовски несчастны. Они как роботы. Никогда не шутят. Редко улыбаются. Думаю, деньги делают их несчастными.

— И тебе нравилось там работать? — спрашивает он, подняв брови. Это вопрос, над которым я особо не задумывалась с тех пор, как ушла.

— В какой-то момент жизни — да. В последние годы? Не очень. Он усмехается, достает телефон и говорит:

— Эй, Сири. Установи напоминание на пять лет от сегодня, чтобы написать Венди и спросить о сплетнях про богатых людей, которыми она не может поделиться.

Сири подтверждает.

Я не могу перестать улыбаться.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

Когда мы заканчиваем напитки, он поднимает палец, чтобы официант принес счет.

Небо уже темно-синее, и я вижу несколько первых звезд. Мы идем длинной дорогой обратно к гостинице, потому что я всегда выберу пляж, а не тротуар. Многие магазины закрыты, металлические решетки опущены на витрины.

— Хочешь зайти в «Коктейли и Хаос»?

— Я бы с удовольствием, но…

— Тебе рано вставать, — говорит он.

— Да, — отвечаю я.

Трэвис идет достаточно близко, что его рука касается моей, и это прикосновение дружеское и знакомое, но не более.

— Помнишь, как мы пробирались в «Ржавый Якорь» с фальшивым удостоверением Фэллон? — говорит Трэвис.

— В удостоверении Фэллон было сказано, что ей тридцать. Нам было шестнадцать.

— И они все равно идиотски обслуживали ее, — говорит он. Я почти забыла об этом.

— Тогда всем было все равно. — Он толкает меня плечом. — Я скучал по тусовкам с тобой и Фэллон. Вроде как перестал после твоего отъезда.

Мимо проходит пара, держась за руки, и женщина склоняет голову на плечо мужчины. Факелы у «Коктейлей и Хаоса» светятся впереди, а бас группы пульсирует сквозь доски под ногами. Трэвис напевает песню, которая доносится до набережной. Он полностью здесь, со мной, и мне от этого стыдно.

Пляжная тропа сворачивает к гостинице. Здание темное, только свет на крыльце и одинокое свечение на балконе верхнего этажа. Отсюда виден силуэт человека, сидящего в кресле.

Мой пульс учащается, и я ненавижу, что знаю, что он смотрит.

Мы с Трэвисом выходим к подножию лестницы. Песок уже прохладный, волны близко. Он поворачивается ко мне, его глаза добрые. Он наклоняется, касаясь моего локтя, затем отстраняется, уже зная ответ.

— Береги себя, Уинслоу.

— И ты, Кемп.

Он улыбается и поворачивается, чтобы уйти.

— Подожди. У меня к тебе вопрос.

Он оборачивается и наклоняет голову.

— Да?

— Почему ты никогда не ухаживал за Фэллон? Вы двое... — Я пожимаю плечами. — Вы всегда казались мне парой.

Его улыбка не исчезает.

— Тебе придется спросить у нее.

Он отходит на несколько шагов спиной вперед, засунув руки в карманы, затем поворачивается к набережной.

— Было весело! Спокойной ночи.

— Мне тоже. Спокойной ночи, — кричу я.

Он сворачивает за угол, и я поднимаю взгляд на третий этаж. Картер, вероятно, слышал весь разговор.

Жар, которого не хватало весь вечер, накатывает так быстро, что я прижимаю руку к сердцу. Кожа покрывается мурашками, когда океан шумит за спиной. Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж и захожу в холл. Здесь темно, только мягкое свечение лампы в гостиной, которую бабуля оставляет включенной на ночь. Я поднимаюсь по лестнице в свою комнату. Моя дверь в конце коридора, где узкая лестница ведет на его этаж. Я тянусь к ручке, и сверху доносятся шаги. Они осторожные, но лестница выдает его. Картер сворачивает за угол, в серой футболке и шортах. Его волосы растрепаны, и выглядит так, будто он постоянно проводил по ним руками.

Мы смотрим друг на друга через шесть футов коридора.

— Привет, — говорю я. — Напугал меня.

— Привет. Извини.

Его взгляд скользит по моему телу и возвращается обратно. Запах его одеколона накрывает меня.

— Что-то хотел? — спрашиваю я, и мой голос звучит ровнее, чем я себя чувствую.

— Не. Не могу уснуть.

— Попробуй теплое молоко. Бабуле помогает. Его губы дергаются.

— Я пас.

— Похоже, сегодня в «Коктейлях и Хаос» огромная толпа. Если тебе скучно, то можешь сходит, может быть, будет весело. В общем, спокойной ночи. — Мне стоит зайти в комнату и закрыть дверь. Я тянусь к ручке. Все, что мне нужно, — повернуть ее и шагнуть внутрь.

Он спускается еще на одну ступеньку, затем еще на одну. Теперь он внизу, и пространство между нами исчезает. Его голубые глаза на секунду перемещаются к моим губам, и жар разливается по мне так быстро, что моя хватка на дверной ручке усиливается.

Трэвис коснулся моей руки за ужином, и я ничего не почувствовала. Картер смотрит на мои губы с расстояния трех футов, и все мое тело, блядь, откликается.

Никто из нас не двигается.

— Венди.

— Не надо. — Я качаю головой. — Мы говорили об этом.

— Я знаю.

— Так что иди наверх. Читай свои ужасные книги.

Он не реагирует. Его рука поднимается, и его пальцы скользят по моей челюсти. Это легко, едва ощутимо. Его большой палец проводит по моей скуле, и я прижимаюсь к его руке вместо того, чтобы отступить.

— Нам стоит остановиться, — шепчу я.

— Стоит, — говорит он, и затем наши губы соприкасаются. — Скажи мне.

— Нет. — Я хватаю его за футболку.

Его рот открывается шире, и его руки находят мою талию. Внезапно я отступаю назад, пока мои плечи не упираются в дверь моей спальни. Ручка впивается в мое бедро, и я поворачиваю ее за спиной. Дверь распахивается, и мы вваливаемся внутрь.

В моей комнате темно.

Окно приоткрыто, и волны здесь слышны громче, чем где-либо еще в здании. Картер слегка захлопывает дверь ногой, и его губы прижимаются к моей шее. Щетина царапает кожу, и дрожь пробегает по всему телу. Его сильные руки сжимают мои бедра, и я выгибаюсь навстречу. Я задираю его футболку и снимаю через голову, затем провожу руками по его телу. Жар его кожи проникает в мои ладони и пальцы. По его телу бегут мурашки

— похоже, у него такая же реакция на меня, как у меня на него.

— Блядь, — шепчет он, оттесняя меня назад, пока мои ноги не упираются в матрас.

Я сажусь, утягивая его за собой. Одно его колено между моими, он опирается надо мной. Поцелуи становятся жестче, отчаяннее. Когда его бедра прижимаются между моих, я скольжу руками по мышцам его спины. Он стонет мне в губы, и этот отчаянный звук почти лишает меня сил.

Его руки нащупывают бретельки моего платья и стягивают их с плеч. Когда его губы ползут по моей ключице, мои глаза закатываются. Это почти как будто он запоминает каждую часть меня. Ткань скользит по моему телу, обнажая мои соски, которые он с удовольствием пощипывает пальцами.

Я ахаю, когда его рот находит голую кожу между моей грудью. Затем он не спешит, его язык описывает круги, его зубы касаются каждого соска, а его свободная рука прижимает мое бедро к кровати. Это ощущение кружит голову. Его рука скользит вверх по моему бедру под сбившимся платьем, его большой палец вырисовывает круги на внутренней стороне ноги, каждый выше предыдущего. Каждый нерв в моем теле сужается к тому месту, где он касается меня. Мне так, блядь, хочется его, что я дрожу от предвкушения, когда он опускается ниже.

Но прежде чем ощущение полностью поглощает меня, Картер останавливается.

Его лоб падает на мой живот, и его дыхание сбивчивое, его тело все еще прижато ко мне. Я внезапно осознаю, насколько я обнажена. Жар ползет по моей шее, и теперь это другой жар.

— Что-то не так? — Мой голос срывается.

Он поднимает голову. Его губы припухшие, глаза горячечные. Мужчина, который ведет себя так, будто контролирует каждую комнату, в которую входит, не может выдержать моего взгляда.

— Я не могу. Прости.

Я сажусь и натягиваю платье обратно на плечи, поправляя бретельки.

— Ты прав. Спасибо, что был благоразумный.

Он проводит обеими руками по лицу, и я вижу его футболку, скомканную на полу.

— Я уезжаю в августе, — напоминает он, но его голос грубее обычного.

— Разве не в этом суть? — спрашиваю я, не совсем понимая.

Он поворачивается ко мне, и моя кожа все еще гудит от того места, где был его рот.

— Я знаю, что у тебя есть срок годности. Меня это устраивает. Когда наступит август, ты уедешь, и что бы это ни было, закончится. Мне это не мерещится?

— Не мерещится, — подтверждает он.

— Нам нельзя влюбляться, — говорю я ему. Он наклоняет голову.

— Мы ведем переговоры?

— Да. Похоже, что да.

Картер глубоко вдыхает.

Я смотрю на него, и он смотрит в ответ. Океан заполняет тишину.

— Правила, — говорит он.

— Это пока единственные правила, — признаю я.

— Никаких чувств, и все заканчивается третьего августа? — спрашивает он. Я киваю, и он усмехается.

— Мы это делаем? — спрашиваю я, покусывая уголок губы. Он протягивает руку и убирает прядь волос за мое ухо.

— Дай мне подумать. Я дам знать.

— Вам нужно подумать? — спрашиваю я, почти обиженная.

— Да, — говорит он, полностью беря ситуацию под контроль. Это доказательство того, что я слаба перед ним.

Картер поднимает футболку и надевает ее. Наблюдать за тем, как он одевается в моей комнате, мучительнее, чем смотреть, как он раздевается. Он подходит к двери и открывает ее, не оборачиваясь.

Его шаги стучат по лестнице, и я падаю на матрас. Что это было, блядь, только что?