Саммер

Я думала, что мне просто снится эротический сон.

Отголоски оргазма, разливающиеся по телу, смешиваются с адреналином и окситоцином, создавая дурманящее чувство, которое я никогда не хотела бы связывать с Дейтоном Коуплендом — моим сводным братом, который издевался надо мной в старшей школе и презирает меня с тех самых пор.

Из-за его железной хватки на моих волосах я не могу отстраниться. Лежу здесь, тяжело дыша и измождённая, пальцы липкие от возбуждения, всё ещё прижаты к клитору. Его янтарный взгляд въедается в мой, как у одержимого — мужчины, который так очевидно хочет меня трахнуть.

«Нет, нет, нет, этого не может быть. Ни за что. Он ненавидит меня. Для него это игра».

Я не знаю, как далеко Дейтон готов зайти, чтобы поиграть с моими нервами. Он всегда был целеустремлённым говнюком. Он получает то, что хочет, и ему редко говорят «нет».

Чувство унижения от того, что я только что сделала, накрывает меня, словно приливная волна на берегу.

Я пытаюсь отстраниться, и он отпускает меня. Румянец ползёт по моей груди и шее, когда до меня доходит, что только что произошло. Я и забыла, что он пробрался в мою студию и стал спать в моей постели.

Мне снился эротический сон. Я знаю, что снился. Момент, где закончился сон и началась реальность, всё ещё размыт. Я думала, что разум играет со мной злую шутку. Вплоть до того момента, как он откинул мои волосы назад и посмотрел мне в глаза, я думала, что сплю.

Оказывается, я мастурбировала в постели прямо рядом с ним, фантазируя, будто его пальцы ласкают мою плоть под столом в баре. Мы сидели там, пили и смеялись с моими друзьями напротив моего бывшего парня, когда рука Дейтона начала скользить вверх по внутренней стороне моего бедра.

Я думала, он просто издевается надо мной. Думала, это опасная игра, в которую мы играли, проверяя, кто сломается первым — совсем как в старшей школе. В неё играли не только мы, но один раз парень из бейсбольной команды подбил Дейтона сыграть со мной в игру «Ты нервничаешь?». Я тогда ещё была девственницей, внутри у меня всё паниковало, но мне удалось сохранить невозмутимое лицо, пока его пальцы скользили по самой внутренней стороне моего бедра, пока не добрались до края юбки. Я отпихнула его руку и сказала, что больше не хочу играть. В его янтарных глазах промелькнула победа, а его друг назвал меня «струсившим цыплёнком».

В этот раз я не сдалась, и он тоже. Его пальцы скользнули по всей длине под трусики. Я ахнула, когда его прикосновение впервые задело клитор. Я, блядь, искры из глаз увидела, когда он начал двигаться. Это казалось таким реальным.

«Потому что ты начала делать это сама с собой, лежа с ним в одной постели...»

Сглатываю подступивший к горлу ком, медленно сажусь и поворачиваюсь к нему лицом. Его рука всё ещё под одеялом, но я не могу разглядеть ничего, кроме бугра от моего пухового одеяла. Его глаза изучают меня, спокойно и... удовлетворённо. Он без рубашки, и ставшие теперь загорелыми мускулы его груди и плеч заставляют меня хотеть продолжить с того места, на котором всё остановилось в моём осознанном сновидении.

«Прекрати. Возьми себя в руки».

— Что, чёрт возьми, ты делал? — мой голос звучит хрипло. Гормоны от первого за несколько недель оргазма всё ещё бурлят в теле.

Его язык на мгновение высовывается, чтобы облизать губы, пока тяжёлый взгляд опускается по моему телу. Мне удаётся не вздрогнуть под этим чувственным осмотром, зная, что соски затвердели и отчётливо видны. Наконец он встречается со мной взглядом.

— Я просто проснулся от звука своего имени и подумал, что тебе не помешает небольшая помощь.

Если до этого я думала, что мне стыдно, то теперь я испытываю такое глубокое унижение, что во рту пересыхает, а слова не идут на ум. Я выдыхаю, отворачиваясь от него и закрывая глаза.

Я мысленно считаю до десяти, прежде чем заговорить.

— Что ты сейчас сделал? Это часть твоей игры?

— Что делаю я? Это ты ласкала себя в постели со мной, Кексик.

Я резко поворачиваюсь обратно к нему, стыд сменяется раздражением.

— Я думала, что сплю одна, понятно? Это моя кровать, моя студия, куда ты вторгся без приглашения! Я даже не до конца проснулась, пока ты не оттянул мои волосы назад и...

Я осекаюсь, когда его глаза темнеют, и он переносит вес тела, со стыдом отводя взгляд.

«Блядь...»

— Оттянул твои волосы назад и что?

Я сглатываю, не в силах ответить ему.

Дьявольская ухмылка расплывается по его лицу.

— Всё, что я сделал — оттянул твои волосы и посмотрел на твоё лицо, Кексик, и ты разлетелась на кусочки прямо возле меня.

Мои конечности дрожат. Теперь я не могу оторвать от него глаз. Возбуждение снова приливает к моим и без того липким шортам. Он отчётливо видит, что мои соски умоляют о его прикосновении, и он знает это.

Он выигрывает в своей дурацкой игре. Устанавливает правила прямо по ходу, а у меня нет выбора, кроме как слепо им следовать.

Я стискиваю зубы, перекатываюсь на бок и встаю на четвереньки. Я подбираюсь к нему. Выражение его лица меняется от триумфа злого повелителя до застывшего шока. Я ползу к нему, мои длинные волосы каскадом волн ложатся на его бедра, когда я добираюсь до них.

Я протягиваю руку вперёд, чтобы откинуть пуховое одеяло, надеясь, что он не видит, как бьётся пульс у меня на шее. Его грудь мерно вздымается и опускается, но в остальном он не двигается. Его глаза прикованы к моим губам.

— Что тут под ним? Я хочу одним глазком взглянуть.

Мной движет дух безрассудной храбрости, лишённой всякого стыда, когда я оттягиваю одеяло, обнажая эрекцию, натягивающую его шорты. Теперь моя очередь расплыться в победной улыбке, когда я вижу мокрое пятно, отчётливо проступающее сквозь светло-серую ткань.

— Хочешь сказать, что всё, что тебе понадобилось, чтобы кончить в штаны — оттянуть мои волосы и смотреть, как я себя ласкаю?

Мой голос так и сочится сарказмом и удовлетворением.

В одну секунду я зависаю над ним на четвереньках, волосы задевают верхнюю часть его бёдер чуть ниже эрекции, а в следующую секунду он бросается на меня, перехватывая мои запястья железной хваткой, чтобы оттолкнуть назад и прижать к кровати. Кислород сдавленным «ахом» вылетает из меня. Теперь он полностью контролирует мой пульс и моё тело. Моё внимание целиком принадлежит ему.

Его эрекция упирается мне в бедро, когда он наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо. Тёплое дыхание обжигает шею, заставляя извиваться под ним. Всё бесполезно, он мог бы удерживать меня здесь так долго, как ему захочется. Он состоит из одних мышц и жара, и я, блядь, так сильно возбуждена, что у меня всё ноет, несмотря на оргазм, который был пять минут назад.

— На это могло уйти гораздо меньше времени, Кексик. Я мог бы кончить прямо сейчас от одного только взгляда вожделения, которым твои зелёные глаза смотрят на меня. Я мог бы кончить от одного знания того, что твоё обнажённое тело было в душе прямо передо мной, влажное и идеальное. Я мог бы кончить, просто глядя на линии твоего загара на фотографии, которая предназначалась для другого мужчины.

Мои бедра задрожали бы, если бы не были прижаты под ним. Он воплощает в жизнь каждую фантазию, которая у меня когда-либо была и о которой мне было слишком стыдно даже позволить себе мечтать.

«Он мог бы кончить от мысли о моем обнажённом теле...»

«Он говорит всё это только для того, чтобы поиграть со мной».

«Но всё же... его шорты испачканы доказательством».

Я не верю ему. Никогда не верила. Он и раньше играл на моих нервах. Он провёл последние два года старшей школы, пытаясь сделать мою жизнь невыносимой. Он провёл последний месяц, занимаясь точно тем же самым, возвращаясь сюда, как тиран, только для того, чтобы сделать и без того стрессовый ремонт дома ещё более тяжёлым.

— Слезь с меня, — умоляю я.

Я больше не могу это выносить. Его слишком много. У меня только что прошёл первый день рождения без мамы. Я переживаю расставание, и я переехала на этот остров по прихоти. Бороться со своими незваными романтическими чувствами к сводному брату, который издевался надо мной, — не то, что мне хочется добавлять к куче моих травм.

Он глубоко вдыхает, вбирая мой запах, прежде чем отстраниться и встать рядом с кроватью. Я перекатываюсь, сбегая в безопасное пространство ванной комнаты, больше не глядя на него.

Непрошеные слёзы покалывают уголки глаз, как только я оказываюсь внутри, в безопасности, заперев дверь на замок.

Как так вышло, что первый раз, когда я почувствовала себя желанной и, более того, — по-настоящему замеченной мужчиной — произошёл с этим говнюком?

Когда я заканчиваю принимать душ и открываю дверь, в комнате пахнет корицей. На мне короткое тёмно-зелёное хлопковое платье с принтом из пальмовых листьев. Я оглядываю студию, потирая руками плечи, чтобы защититься от холода, нагнетаемого установленным на стене кондиционером — сплит-система, судя по всему, работает на шестидесяти семи градусах. В студии нет коридоров или других комнат, так что отсутствие Дейтона очевидно.

«Может, он ушёл».

Мне ненавистно то, что при этой мысли желудок сжимается от разочарования.

Пищит таймер духовки. Я подхожу, приоткрываю дверцу и вижу внутри пышные синнабоны, идеально золотистые. Извлекаю прихватку из ящика, чтобы достать их. Дверь позади открывается как раз в тот момент, когда я вынимаю булочки. Он тянется вниз, чтобы закрыть духовку.

Мне хочется шлёпнуть его по руке, но вместо этого я поворачиваюсь к нему и смотрю снизу вверх.

Он одет в праздничную рубашку с пальмами и Снупи с его конурой. Улыбка кривит уголок моего рта.

— Ты в рубашке Рассела?

Он в ответ пожимает плечами, оглядывая себя.

— Ну да.

Я поворачиваюсь обратно к мини-кухне и беру пластиковую тубу с глазурью для синнабонов. Он отступает на шаг, пока я срезаю кончик и выдавливаю содержимое на золотистые булочки. Воздух пропитан напряжением. Мне нужно занять чем-то руки.

Он подходит к холодильнику, открывает достаёт шампанское и бутылку свежевыжатого апельсинового сока, о наличии которой я даже не подозревала. Затем с хлопком открывает игристое. После этого берёт два бокала для шампанского из моей коллекции посуды на плавающей полке и наливает нам обоим немного шампанского с каплей апельсинового сока.

Я заканчиваю поливать синнабоны глазурью и вытираю руки о кухонное полотенце. Он берёт оба бокала и направляется к двери.

— Выпьешь со мной «Мимозу» на пляже? — спрашивает он.

В его глазах сквозит едва заметная уязвимость, будто он машет крошечным белым флагом. И делает усилие, чтобы перешагнуть через то, что произошло утром, и всё же провести со мной мой первый день рождения без мамы.

Я слишком эмоционально истощена, чтобы пытаться разгадать его мотивы. Игра или нет, я просто хочу пережить день рождения, не пролив ведро слёз и не оставшись в полном одиночестве. Если Дейтон — мой единственный вариант, что ж, я его приму.

Я тянусь за «Мимозой», пальцы на мгновение соприкасаются с его. Он открывает передо мной дверь. Звук волн, разбивающихся о берег, доносится до ушей, когда я выхожу наружу, направляясь к пляжу. Дейтон следует за мной, и мы продолжаем идти, когда добираемся до песка. На небе виднеется несколько белых облаков, но пляж впереди простирается абсолютно пустым.

Для людей ещё слишком рано, чтобы выбираться наружу. Я вздрагиваю, прохладный бриз окутывает обнажённые руки и ноги.

— Как ты обычно проводил праздники и дни рождения с ними? — спрашиваю я.

Мы с Дейтоном чередовали каждый последующий праздник здесь, словно разведённые родители с раздельной опекой, только это мы делили опеку над ними. Мама терпеть не могла, но в конце концов привыкла после первых нескольких лет. Всё началось с того, что Дейтон был занят работой и не мог приехать из Нью-Йорка.

Потом я встретила Эндрю и стала проводить каждое второе Рождество или День благодарения с ним и его семьёй. После того как этот порядок вошёл в привычку, уезжать домой с Сав или Акселем было просто легче, чем сталкиваться с Дейтоном. Это было чем-то негласным между нами. Мы даже никогда не обсуждали это друг с другом.

— Я никогда не видел их в свой день рождения. На Рождество отец готовил имбирные синнабоны и «Мимозу». Клара включала рождественский мультфильм про Чарли Брауна и говорила, что она просто набивает руку перед появлением внуков.

Слеза катится по моей щеке, даже когда улыбка приподнимает уголок рта.

— Они делали то же самое со мной.

— Потом мы открывали подарки. Мне рассказывали обо всём, что происходит в твоей жизни. Клара листала фотографии, которые ты ей присылала.

Я замираю на полуглотке, чтобы уставиться на его профиль.

— Она рассказывала тебе о том, что происходит со мной?

Он кивает. Тёмные волосы отросли, завитки выглядят мягкими, так и хочется к ним прикоснуться. Я изучаю линию его красивого лица, замечая нотки грусти в опущенных глазах.

— Они не рассказывали тебе обо мне?

Я качаю головой.

— Я не спрашивала.

Он усмехается.

— Наверное, они знали, что тебе на самом деле глубоко насрать.

Чувство вины уколом пронзает желудок. Он не ошибается, но теперь, когда их нет и остались только мы, я не могу не задаваться вопросом — может, мне следовало зарыть топор войны, чтобы мама могла видеть меня каждое Рождество, а не только половину из них?

— Просто... Я имею в виду, ты же ненавидел меня. Ты издевался надо мной. Зачем бы мне узнавать новости о таком человеке?

— Я был незрелым. Не знал, как справляться — не знал, как принять то, что ты находишься тут, — отвечает он, изучая песок несколько секунд.

Я опрокидываю бокал с «Мимозой», делая глоток, после чего разворачиваюсь, чтобы направиться к дому.

— Я тоже была в бешенстве из-за переезда сюда, из-за того, что мне пришлось оставить свою жизнь позади. Ты ведёшь себя так, будто у меня был выбор.

— Не было. Знаю.

Я вскидываю руки вверх.

— Тогда какое у тебя оправдание? Ты сделал мою жизнь невыносимой в старшей школе. После выпускного никто не хотел со мной встречаться. На меня повесили ярлык изгоя из-за тебя и Аурелии. Ты относился ко мне как к прокажённой, а в школе тебя все боялись.

— Никто над тобой не издевался. Никто не обзывал тебя и никогда не поднимал на тебя руку. Я лично за этим следил.

Я застываю как вкопанная, хлопая глазами и глядя на него. Он прав, меня действительно никто особо не трогал, что задевало почти так же сильно, как и его активная ненависть. Завести друзей было невозможно. Некоторые девчонки относились ко мне хорошо, например, Миа, Джунипер и Джози, но они уже были сплочённой компанией подруг, когда я сюда переехала. Я была застенчивой, а после выпускного и вовсе замкнулась в себе.

— Ну, всё равно, было так одиноко.

Я продолжаю идти.

Он подстраивается под мой шаг. Следующие несколько минут мы проводим в молчании, слушая шум волн и шелест пальм.

Как только дом оказывается в поле зрения, он прочищает горло.

— Насчёт сегодняшнего утра, я...

Я прерываю его, хватая за руку, чтобы остановить. Она тёплая под моими пальцами, и я не отпускаю, когда смотрю ему прямо в глаза.

— Не хочу говорить об этом. Просто не прикасайся ко мне больше, и мы сможем попытаться сделать вид, будто у нас не самые ебанутые отношения на планете. Наши родители мертвы, но это не значит, что мы должны перестать жить. Мне нужно, чтобы ты побыл просто мало-мальски нормальным человеком в течение этого одного дня. Только один день. Не дразни меня и не играй в свои дурацкие игры, не трахай мне мозг, не делай двусмысленных намёков и не говори мне, что мой бывший муж изменял мне потому, что я недостаточно сексуальна или потому, что я, должно быть, скучна в постели. Если бы ты мог сделать это моим единственным подарком на день рождения, я была бы бесконечно благодарна.

Его челюсть сжимается. Он тянется рукой, чтобы потереть трёхдневную щетину на челюсти — так чертовски сексуально, когда он не бреется пару дней. В янтарных глазах вспыхивает что-то похожее на злость или раздражение, прежде чем он наконец кивает.

— Хорошо, Кексик, только на сегодня.

Я закатываю глаза, наконец отпуская его, и продолжаю идти.

— И если ты чувствуешь себя суперщедрым, ты мог бы хоть раз назвать меня моим настоящим именем или, по крайней мере, назвать истинную причину, по которой ты зовёшь меня «Кексиком» уже тринадцать лет.

Он тихо посмеивается позади, заставляя дрожь пробежать по позвоночнику от этого хриплого звука.

— А как ты сама думаешь, почему я тебя так зову?

Я бросаю на него раздражённый взгляд.

— Не хочу говорить, но знаю, что это нечто малоприятное. Мы договорились о перемирии.

Он кивает.

— Твоя правда. Так что, полагаю, нам придётся поговорить об этом в другой день.

«Я так и знала, что это нечто малоприятное».