Игната.

Я бежала, не разбирая дороги. Ноги сами несли меня прочь, в самую чащу, куда не сунется ни один здравомыслящий человек. Спотыкаясь о скрытые под снегом корни, я падала лицом в ледяную кашу, поднималась и бежала снова. В боку кололо, каждый вдох разрывал лёгкие, но я не смела остановиться.

«Так будет лучше. Так я его спасу».

Эта мысль билась в висках в такт пульсу, единственная, что не давала мне сойти с ума от боли. Я оставила его там. Оставила Вадима, чьё восхищение жгло меня сильнее, чем взгляд лешего. Он смотрел на меня как на чудо, как на богиню, повелевающую стихиями. Но я-то знала правду. Я — не богиня. Я — проклятие.

Моя сила — это не дар. Это гнилой нарост на душе, наследие тьмы, что течёт в моей крови. Я видела, как она растёт. С каждым днём она требовала всё больше: больше эмоций, больше боли, больше жизни. И рядом со мной Вадим был в опасности. Сегодня я спасла его от лешего, но кто спасёт его от меня? От той тьмы, что я могу случайно выпустить, потеряв контроль? От того монстра, в которого я превращаюсь?

Нет. Любовь к нему — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Моя дорога — это вечное одиночество. Я должна была уйти, так ведь?

Внезапно лес расступился, и я вылетела на небольшую поляну, освещённую тусклым светом луны. Силы почти оставили меня, но я продолжила бежать. Я подняла голову к небу и закричала, обхватывая голову двумя руками.

Это был беззвучный крик, полный отчаяния и ярости. В ответ на мой зов с ветвей старой ели сорвалась стая воронов. Они закружили над поляной чёрным вихрем, их крики были похожи на насмешливый хохот.

«Уходите! — мысленно приказала я им. — Прочь!»

Птицы нехотя разлетелись, растворившись в ночном небе.

Слёзы застилали мир, превращая его в размытое пятно из чёрных веток и белого снега. Я споткнулась о скрытый под настом корень и едва не упала, когда впереди, из-за ствола вековой сосны, выехала мужская фигура. Конь под ним всхрапнул, выпуская клубы пара. В руке всадника тускло светился масляный фонарь.

Я резко затормозила, скользя по снегу. В тот же миг сзади хрустнула ветка. Из темноты вышел ещё один дружинник, отрезая путь к отступлению.

— Хватит бегать, ведьма, — голос первого был хриплым и довольным. — Твой любовничек у нас. Сдайся по-хорошему, иначе он умрёт.

Я не успела, и пошевелиться, как холодная верёвочная петля захлестнула шею, врезаясь в кожу.

Я вцепилась в руку нападавшего, но не для того, чтобы ослабить удавку. Мои зубы с силой впились в сухожилие, прокусывая плоть до кости.

— Где болиголов⁈ — взвизгнул он и свободной рукой нанёс удар. Тяжёлый кулак врезался мне в висок.

Мир на мгновение вспыхнул белым. Я отшатнулась, выплёвывая на снег кусок его мяса. — Не дай ей ранить себя! — заорал другой дружинник, спешиваясь. Он двигался медленно, припадая на одну ногу, и это давало мне драгоценные секунды.

Мысленно я раскинула сеть по лесу, ища хоть какую-то помощь. Я нашла их — ворон, которых недавно отогнала. Моё зрение раздвоилось: я видела и снег перед собой, и мир с высоты птичьего полёта. — Прошу… — беззвучно взмолилась я.

И они услышали. Чёрная стая обрушилась с неба на хромого. Они были безжалостны: клевали глаза, рвали кожу на лысой макушке. Дружинник завопил, размахивая руками, как мельница. Он споткнулся о корень и упал. Масляный фонарь вылетел из его руки и разбился у моих ног.

Вспыхнуло пламя. Огонь мгновенно перекинулся на промасленный тулуп воина. Его душераздирающий визг пронзил лес насквозь. В агонии он выронил что-то блестящее. Что-то острое вонзилось мне в икру.

Жгучая боль пронзила ногу, но она была ничем по сравнению с ледяным онемением, которое начало стремительно разливаться от места укола.

Болиголов.

Я ослабила ментальную хватку на воронах, и они разлетелись в разные стороны, оставив на снегу окровавленного, обожжённого человека.

Второй дружинник перекрестился дрожащей рукой. — Прекрати, ведьма! Именем Господа, прекрати!

— А то что? — я пятилась назад, выигрывая время. Голова уже начинала кружиться. — Сожжёшь меня? Я уже горю!

Я споткнулась о собственную ногу и рухнула в снег. Боль в голове туманила разум. — Ну чего ждёшь? — прохрипела я, глядя на его приближающуюся фигуру снизу вверх. Его сальный взгляд скользнул по моему телу — такой взгляд я запомнила навсегда. — Делай своё дело. Или хочешь, чтобы у меня спина от холода отвалилась?

Он замер от удивления, а затем на его лице расползлась азартная ухмылка. — А ты по-быстрому любишь, да, ведьма?

Свободной рукой я шарила по снегу в поисках хоть чего-нибудь тяжёлого. Яд уже туманил сознание. — По-быстрому только ты и можешь, — язык заплетался, но я заставляла себя говорить. — Я даже более чем уверена… твой мизерный отросток сейчас даже не приподнимется.

Его ухмылка исчезла. Он схватил меня за плечи и с силой ударил спиной о промёрзшую землю. — Заткнись, чёртова лярва! А то язык вырву!

— Вырвав мне язык… твой отросток больше не станет, — я расхохоталась, удивляясь собственному безумию.

Это стало последней каплей. Он ударил меня по лицу наотмашь. Сильно. Во рту появился металлический привкус крови. Я собрала её языком и смачно харкнула ему в лицо. — Гори в аду!

Он тёр ладонью щёку, размазывая мою кровь со своей. И это было именно то, что мне нужно.

Я ударила кулаком о снег. Потом ещё раз. И ещё. Я чувствовала, как острые льдинки режут кожу до кости.

Дружинник вдруг взвыл не своим голосом и схватился за свою руку — руку, которой он размазывал мою кровь. — Прекрати! — его крик перешёл в визг.

Я била по снегу снова и снова, не давая разуму утонуть в недрах яда. Дружинник корчился рядом, хватаясь за поражённую конечность. Собрав последние силы, я скинула его с себя и пнула в лицо. Ударила ещё раз, шатаясь как пьяная. Била до тех пор, пока сама не рухнула рядом с ним без сил.

Сознание ускользало от меня вязкой, сладкой пеленой. Я видела дом… маму… братьев… Матвейка сидел на полу и стучал деревянными ложками друг о друга. — Матвейка… — выдохнула я в пустоту.

Вдруг сквозь пелену я почувствовала прикосновение мозолистой и сильной ладони к своему лицу. — Игната… что они сделали с тобой?

Я сфокусировала взгляд и увидела расплывчатый силуэт отца. — Болиголов… — прошептала я непослушными губами. — Он сладкий на вкус… как мёд…

Я очнулась от запаха, от густого, пряного аромата травяного отвара. Он был сладким и горьким одновременно, обещая облегчение.

Раннее утро. В избе царит полумрак, разгоняемый лишь тусклым светом, сочащимся сквозь затянутое бычьим пузырём окно, и алыми отблесками догорающих в печи углей. Я села на корточках у самого устья, протянув к теплу дрожащие ладони. Тело всё ещё было чужим: тяжёлым, непослушным. Отголоски действия яда не ушли — они затаились где-то под рёбрами ледяным комом тошноты и тупой, ноющей болью в висках.

Отец сидит рядом на широкой лавке. Я чувствовала его присутствие спиной — спокойное, незыблемое, как вековой дуб. Он не торопил меня. Не задавал вопросов. Он просто ждал, смиренно и терпеливо, давая мне время собрать воедино осколки разума и воли.

С чего начать? Как рассказать о том, как я оставила Вадима на растерзания дружинников? Каждое воспоминание было острым, как битое стекло. Я открыла рот, но из горла вырвался лишь сухой хрип.

Я сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло. — Отец… — мой собственный голос показался мне чужим, слабым и надломленным.

Он чуть шевельнулся на лавке. Это было единственным знаком того, что он услышал и что он весь — внимание. Эта тишина, это ожидание без единого слова давили на меня сильнее, чем любые крики. Я должна была начать.

— Я бросила его дружинникам. Они убьют его. — Наконец, вымолвила я.

Отец оглядел меня с ног до головы и сказал. — Что ж дочь, нам остаётся только одно…

— Что же? — Спасти его, конечно, слушай мой план.