Вадим.

Широкая площадь, обнесённая высоким бревенчатым частоколом, гудела, как растревоженный улей. Народ стекался со всех сторон, предвкушая зрелище. В центре, под пристальными взглядами сотен глаз, уже стоял шут. Его яркий, но изрядно потрёпанный наряд — рубаха с выцветшей вышивкой, пояс, увешанный бубенцами, шапка с облезлым пером и длинным хвостом — резко контрастировал с мрачным настроением толпы. Раскрашенное лицо, застывшее в гримасе безумного веселья, и палка в руках делали его похожим на лесного духа, вырвавшегося из чащи.

Он шагнул в круг. Притворно споткнулся, нелепо взмахнув руками, и рухнул на утоптанную землю, чтобы в следующее мгновение ловко вскочить на ноги. По толпе прокатилась волна смеха — грубого, утробного. Шут отвесил шутовской поклон, подмигнул кому-то в первых рядах и показал язык. Затем он начал двигаться. Сначала медленно, притопывая каблуками в такт неслышимой мелодии, он описывал круг по площадке. Постепенно темп нарастал. Бубенцы на его поясе звенели всё громче, вторя его безумному танцу.

Внезапно над площадью пронёсся низкий, утробный гудок рога. Шут замер на месте, словно окаменев. Музыка стихла.

Из плотной стены зрителей медленно вышла девушка. На ней был лишь один полупрозрачный кафтан, который почти не скрывал изгибов её тела. По рядам женщин пронесся неодобрительный шепоток; матери торопливо закрывали глаза своим детям. Мужчины же подались вперед, их взгляды были прикованы к наготе танцовщицы.

Она подошла к шуту и остановилась в шаге от него. С вызовом она подалась грудью вперед, заставив его инстинктивно выгнуть спину, чтобы сохранить дистанцию. Это было начало безмолвного поединка. Девушка начала медленно раскачиваться, поводя изящными плечами и наклоняясь всё ниже и ниже, словно пытаясь сломить его волю своей гибкостью.

Но шут не собирался уступать. Он резко перехватил инициативу: его тело изогнулось дугой в обратную сторону, заставляя девушку отклониться назад, чтобы не коснуться его. Они застыли в этом невозможном изгибе — два тела, связанные невидимой нитью танца, но не касающиеся друг друга.

Внезапно шут выпрямился и с диким оскалом замахнулся своей палкой, имитируя смертельный удар. Девушка не стала сопротивляться. Она плавно опустилась на землю, опершись лопатками о белоснежный снег. Её рука медленно взметнулась к груди, пальцы судорожно сжались на мгновение у сердца, а затем безвольно упали на землю.

Толпа затаила дыхание. Никто не смел шелохнуться или отвести взгляд от застывшей фигуры девушки. Лишь снежинки тревожили её покой, падая на лицо.

Шут завершил представление высоким прыжком и шумным поклоном. Он двинулся вдоль рядов, протягивая шапку и собирая скудную плату за свой труд: горсть орехов, несколько сморщенных ягод и пару медных монеток.

Но люди пришли сюда не ради шутовского балагана.

Декорации уже менялись. На помост вывели мрачный силуэт охотника. Его высокая фигура безвольно брела за палачом к центру площади. Толпа предвкушающе затихла, а затем по ней пробежал жадный шепоток ожидания. Глаза людей горели маниакальным блеском.

Я окинул взглядом это сборище: искаженные лица, раскрытые рты, кто-то нервно облизывает пересохшие губы от напряжения.

Что ж, люди безумны по своей натуре. Но самое большое безумие — это влюбиться в ведьму и искренне верить в ваше долгое и светлое будущее.

Кат, не церемонясь, дёрнул за верёвку, и я, спотыкаясь, побрёл к столбу. Сопротивляться не было ни желания, ни смысла. Приблизившись к шершавому, пахнущему смолой дереву, я оперся спиной. Палач деловито и крепко привязал меня, проверяя узлы. Верёвка больно впилась в кожу, но эта боль была ничем по сравнению с холодом, что поднимался от земли.

Над толпой, на возвышении, восседал князь. По правую руку от него сидел мой бывший командир — человек с лицом, высеченным из камня. Слева расположился сын купца, супруг моей госпожи. Его фирменная, идеально очерченная бровь высокомерно изогнута. Даже сейчас, глядя на меня сверху вниз, он источал презрение. Я подумал, что даже после смерти эта надменная рожа будет являться мне в самых тёмных углах преисподней.

Рядом с ним, приникнув к ногам, сидят два огромных чёрных пса. Их глаза горели недобрым огнём. «Всадники ада», — мелькнула мысль. Они ждали.

Закончив своё дело, кат выпрямился и встал напротив меня. Его голос, хриплый и громкий, разнёсся над притихшей площадью — Последнее слово лжеохотника!

Зимний ветер недобро обжёг лицо. До этого тихо падавшие снежинки теперь заплясали в диком танце стужи. Толпа поёжилась, плотнее запахивая тулупы. Кто-то из задних рядов не выдержал и крикнул в нетерпении — Отсеки голову уже! Чего тянуть!

Воздух над площадью, тяжёлый от дыхания сотен людей, разорвал нечеловеческий звук. Утробный рык прокатился волной, гася все разговоры. Толпа затихла. И в этой оглушительной тишине раздалось скуление.

Оно шло со всех сторон.

Гончие купца, гордость псарни, превратились в скулящих от страха тварей. Они катались по снегу, грызя собственные хвосты, лишь бы заглушить невыносимое давление.

Это она.

Я опустил голову, и мои губы едва шевельнулись в морозном воздухе — Пришла всё-таки… моя госпожа.

Кат ударил меня ладонью по лицу так сильно, что голова мотнулась в сторону. — Чего ты там мямлишь? Говори внятно! — прорычал он.

Собаки уже не скулили — они залились яростным лаем.

Я медленно поднял голову. Щурясь, от попавшей снежинки, посмотрел на палача и улыбнулся — широко и безумно. — И ради этого гнилого освобождения от налогов ты так стараешься? — мой голос прозвучал на удивление спокойно.

Кат зло оскалился и занёс секиру над моей головой.

В этот момент оба пса резко захлопнули пасти, словно им скомандовали невидимой плетью. Они перестали бесноваться. Один из них, тот, что был крупнее, медленно поднялся и подошёл к моему бывшему командиру. Он встал прямо перед ним, низко пригнув голову и обнажив белые клыки в беззвучном рыке.

Командир недоумённо посмотрел на сына купца. — Усмирите же своих псов, господин Донской — его голос дрогнул.

Второй пёс не стал ждать. Он сорвался с места. Петляя между скамьями трибуны, он гигантским чёрным вихрем пролетел сквозь ошеломлённую толпу и бросился на ката. Палач не успел даже охнуть — зверь сбил его с ног и повалил в снег. Женщины завизжали, дети заплакали. Паника волной прокатилась по площади. Люди бросились врассыпную.

Дружинники мгновенно сомкнули ряды вокруг князя, создав живой круг из щитов и мечей, и начали спешно уводить его с трибуны. Место Глеба было уже пусто.

Я отчаянно дёрнулся в своих путах, пытаясь освободиться. Верёвки держали крепко. Но вот они начали слабеть — кто-то аккуратно перерезал их сзади. Я замер.

И тут же на мои связанные запястья легли нежные пальцы. Я не мог их видеть, но знал — это она. Идиотская улыбка сама собой расползлась по моему лицу. Я улыбался искренне и глупо, как ребёнок, которому подарили долгожданную игрушку.

— А говорила, мы не сможем быть вместе… — прошептал я в пустоту перед собой.

Её голос прозвучал у самого моего уха — Приятный, но игриво-насмешливый — Всё переменчиво.

Госпожа ловко орудовала клинком. Последняя верёвка упала к моим ногам. Я был свободен. Я обернулся и увидел её зрачки — два бездонных, по — собачьи, омута во тьме капюшона, они медленно менялись, я стоял перед ней и всё так же улыбался, как ребёнок, получивший самый желанный подарок на свете.

Она улыбнулась краешком губ, и в этой мимолётной улыбке я увидел отражение собственной надежды. — Бежим!

Собаки, словно очнувшись от глубокого сна, с глухим ворчанием побрели прочь, выискивая в толпе своего хозяина. Госпожа крепко сжала мою руку. Мы растворились в паникующей массе людей, ринувшись прочь от эшафота. На бегу она сорвала с себя плащ, оставшись в пышном платье из плотной, дорогой ткани цвета чистого неба. На воротник из шикарного соболя медленно опускались мелкие снежинки, словно пытаясь укрыть её от чужих глаз.

Впереди, у выезда с площади, я разглядел тёмный силуэт кареты. Дверца медленно, со скрипом распахнулась. Госпожа, не сбавляя шага, запрыгнула внутрь. Я замешкался лишь на секунду, но её рука, высунувшаяся из темноты проёма, требовательно потянула меня за собой.

Слуга тут же захлопнул тяжёлую дверь. Внутри царил полумрак и запах дорогого дерева. На роскошных бархатных скамьях восседал её супруг.

Глеб даже не повернул головы. Он смотрел в пустоту перед собой и произнёс ровным, холодным голосом — Едем на усадьбу Громовых. Эти казни меня утомили.

Кучер на козлах кивнул, и карета, качнувшись, тронулась с места.

Госпожа тут же принялась за дело. Она быстро накинула на голову платок в тон платью и открыла один из дорожных сундуков. Достав оттуда мужские порты из дорогой ткани, она протянула их мне. — Одевай.

Я замер на мгновение, борясь с нахлынувшей горечью, но одежду взял. — Господа снизошли до прислуги? — зло бросил я, чувствуя, как внутри всё закипает.

Глеб лишь повёл идеально очерченной бровью, не удостоив меня даже взглядом. Госпожа же покачала головой — Все заслуживают второго шанса.

Я метнул на неё полный боли взгляд. — Второй шанс на идеальный брак? А я кто в этом союзе? Челядь для плотских утех?

Глеб устало закатил глаза — О, началось.

— Не надо так, Вадим, — мягко сказала госпожа, продолжая рыться в сундуке.

Я взял её за руку, заставляя остановиться. Осторожно коснулся её подбородка, заставляя смотреть мне в глаза. — Ответь.

— Говори тише! — прошипела она.

— Скажи мне! — я не унимался. Я отчаянно хотел услышать заветные слова.

— О боже, ты всё испортишь! — Глеб судорожно начал закрывать окна кареты тонкими бархатными шторками.

— Скажи же… — мой голос упал до шёпота.

Вместо ответа она поцеловала меня. Страстно. Властно. Её рука нежно коснулась моей скулы. Я притянул её ближе, растворяясь в этом мгновении, но она резко отпрянула. Зелёные глаза горели огнём, грудь вздымалась от частого дыхания.

Глеб недовольно покачал головой и отвернулся к окну. Госпожа же ласково коснулась губами моего лба, убирая выбившуюся прядь волос.

Внезапно карета замедлила ход. В окно тихо постучали. — Впереди дружинники, господин! Мы должны остановиться для досмотра!

Глеб нервно забарабанил пальцами по колену. — Из-за тебя мне гореть! — прошипел он сквозь зубы.

Госпожа положила свою ладонь на его колено и спокойно кивнула. Глеб судорожно выдохнул и разжал пальцы. На его лицо тут же вернулась маска ледяного безразличия.

Она повернулась ко мне и наклонилась к самому уху — Вадим… Сейчас мне нужен мой охранник. Собранный. Решительный. Тот, кто подставит плечо и выполнит любой приказ. Тот, кого я полюбила.

Я улыбнулся краешком губ и кивнул.

Из недр сундука она достала две крошечные склянки из тёмного стекла с красно-чёрной тягучей смесью внутри. — Это изменит наш облик, но только на десять минут. Пей.

Она открыла свою склянку и залпом осушила её. Я последовал её примеру. Жидкость была густой и вязкой; она обволокла горло железно-сладким вкусом. — Это кровь? — с трудом проглотив вязкий комок, спросил я.

Госпожа кивнула — Моя кровь, мёд и чистое намерение.

Она отодвинула шторку окна.

В тот же миг её каштановые волосы засияли рыжим пламенем, а веснушки на бледной коже появились так быстро, будто всегда были на её лице; цвет глаз сменился на пронзительно-голубой. Она надела перчатки и поправила мой воротник, вложила в руку трость и накинула на плечи тяжёлый меховой тулуп.

Я почувствовал странное покалывание по всему телу и обнаружил, что мои волосы удлинились и приобрели тот же огненно-рыжий оттенок.

Она посмотрела на меня оценивающе и шепнула — Просто будь тем, кого всегда ненавидел.

Глеб окинул меня долгим взглядом и тихо произнёс — Феноменально…

Дверь кареты распахнулась, и в проёме возникла фигура дружинника. Его голос, лишённый эмоций, прозвучал как приговор — На главной площади Мирограда сбежал осуждённый. Есть подозрение, что он в сопровождении ведьмы. Мы досматриваем все экипажи для вашей же безопасности. Выйдите из кареты.

Слова застряли у меня в горле. Я не мог ответить своим обычным голосом — из груди вырвался какой-то чужой, писклявый фальцет, полный негодования — Ещё чего!

— Это приказ князя! — рявкнул стражник, теряя терпение.

Нехотя я спрыгнул на утоптанный снег. Холод обжёг босые ступни даже сквозь подошвы сапог. Я тут же обернулся и подал руку госпоже. Она медленно, с грацией королевы, спустилась по ступенькам. За ней, запахивая на ходу дорогую шубу, вышел Глеб.

— Что за вздор! — Госпожа нахмурила рыжие брови.

Один из дружинников тут же нырнул в тёмное нутро кареты, остальные встали полукругом, отрезая пути к отступлению. — Извините за беспокойство, господа. На Руси неспокойные времена, — пробормотал старший, отводя взгляд.

— Да уж, да… — протянула госпожа, пытаясь сохранить образ.

Один из молодых дружинников, стоявший ближе всех, вдруг впился взглядом в её лицо, словно пытаясь разглядеть знакомые черты. Я почувствовал, как внутри закипает ярость. — Чего уставился? — Ляпнул я, не сдержавшись.

Дружинник тут же опустил глаза, но было поздно. Напряжение повисло в воздухе.

Госпожа мгновенно среагировала. Она взяла меня под руку и проговорила сладким голосом — Не суди его, дорогой брат. Он ещё так молод и неопытен.

Я мысленно выругал себя за вспыльчивость и накрыл её ладонь своей, стараясь вложить в жест извинение. Затем я высокомерно, насколько позволял мой новый облик, одарил дружинника взглядом. — Прогуляемся, сестра? — предложил я, делая шаг вперёд.

Мы уже почти миновали оцепление, когда из кареты донёсся голос — Это ваши порты, господин?

Я оглянулся. Дружинник держал в руках мои заляпанные грязью порты.

— Вы знаете, с нами произошла такая интересная ситуация… — начала госпожа, делая шаг к дружине. Её голос звучал уверенно, но я заметил страшное: из-под платка пробивался её родной, каштановый цвет.

Я среагировал мгновенно. Метнувшись к ней, я обнял её за плечи, заставляя остановиться. — Нечего перед этими объясняться, дорогая сестра! — громко произнёс я надменным тоном, с которым всегда разговаривает Глеб. — Между прочим, он в своих лапах держит ценный экземпляр, часть мужского гардероба молодого дизайнера из-за рубежа!

Глеб уже стоял рядом с дружинником. Он выхватил у него из рук злополучные порты так быстро, что дружинник не успел среагировать. В этот момент я заметил странность: один палец на руке Глеба стал неестественно крупным и узловатым. «Какого чёрта?» — пронеслось у меня в голове.

Внезапно позади нас раздался шум. Ещё одна карета остановилась рядом. Дверца распахнулась, и на снег вывалилась дама «на веселе». Она шаталась, держа в руке бокал с игристым вином. — Эй! Вы! Вы мешаете нам! — её язык заплетался.

Из кареты вышел её спутник. У обоих были ярко-рыжие волосы. Я присмотрелся к лицу женщины и похолодел: Мы по-крупному влипли.

Глеб не стал ждать развязки. С нечеловеческой скоростью он ударил дружинника в грудь кулаком.

Я подскочил к другому стражу и ударил его ногой по колену. Раздался мерзкий хруст, и дружинник начал оседать на снег. Волосы госпожи уже полностью вернули свой истинный цвет.

Один из дружинников бросился на неё с мечом наперевес. Она ловко вывернулась из его захвата и побежала к лошадям.

Я получил мощный удар по лицу. Из разбитой губы мгновенно хлынула кровь. Не раздумывая ни секунды, я выхватил бокал из рук настоящей рыжей дамы, она испуганно побежала к своему спутнику, разбил его о своё колено и ткнул острым осколком в шею ближайшего дружинника. Кровь хлынула алым фонтаном на белый снег.

Неожиданно спину пронзила острая боль — кто-то ударил меня рукоятью меча. Тело сковало судорожной болью. Я обернулся и увидел занесённый над собой клинок. Дружинник замахнулся для последнего удара…

Но лезвие так и не опустилось. Страж вдруг обмяк и свалился на снег лицом вниз. Из его спины торчал меч высокого седовласого мужчины, в меховом тулупе, явно ему не по размеру. Он посмотрел на меня, сдвинув брови, и кивнул.

Его изумрудно зелёные глазадо боли напомнили глаза госпожи.

Лошадь госпожи остановилась рядом со мной. Веснушки на её лице уже исчезли без следа, но один глаз всё ещё оставался голубым. — Садись! — крикнула она, протягивая мне руку.

Я запрыгнул на круп лошади позади неё.

— Уходите! — приказал отец госпожи.

Она медлила — Но как же ты⁈

Оставшиеся дружинники уже приходили в себя и поднимались на ноги. — Со мной всё будет хорошо! — отрезал он твёрдо.

Госпожа кивнула — коротко и решительно — и мы помчались вдаль по заснеженной дороге.

Когда мы оказались далеко от погони, я спросил.

— Как тебе удалось?

— Я отлично владею даром убеждения… — Сказала она, не оборачиваясь.

Я хмыкнул. Примерно такой ответ и ожидал.

Два года спустя.

Она стояла ко мне спиной, и вся её фигура излучала покой. У печи, в которой тихо потрескивали догорающие поленья, она казалась неотъемлемой частью этого дома. Длинная каштановая коса, толстая и тяжёлая, покоилась на её изящной спине, чуть подрагивая в такт плавным движениям руки. Она помешивала длинной деревянной ложкой отвар в котелке, и этот жест был настолько мелодичным и привычным, что я мог бы смотреть на неё вечно.

Белоснежный фартук, завязанный на тонкой талии, подчёркивал чистоту и порядок, который она несла с собой. Воздух в избе был густым и пряным, но я уловил момент, когда в нём повисла нотка незавершённости.

Она достала ложку из котелка, осторожно подула на неё и попробовала. Её брови едва заметно сдвинулись у переносицы. Вкус ей не понравился. Она подняла голову, и её зелёные глаза, обычно ясные, сейчас были затуманены задумчивостью. Она медленно обвела взглядом полки с травами, словно ища в их пыльных рядах ответ.

«Опять не найдёт», — подумал я с нежной улыбкой.

Госпожа долго всматривалась в тёмные недра полок, перебирая взглядом связки сухих цветов и пучки трав. Чабреца не было.

— Вадим, а ты не помнишь… — начала она, поворачивая голову вполоборота.

Я молча протянул ей маленький льняной мешочек. Она увидела его, и на её губах расцвела улыбка — тёплая и благодарная.

Она забрала мешочек и добавила щепотку сухих листьев в котелок. Аромат в избе тут же стал полным, гармоничным. Я не удержался. Шагнув к ней, я обнял её сзади, прижимая к себе. Мои руки сомкнулись на её талии, и я коснулся губами нежной кожи на шее, вдыхая её собственный запах, смешанный с ароматом трав. Госпожа тихонько рассмеялась, откинув голову мне на плечо.