Игната.

Резким движением я вонзила острую шпильку себе в ладонь. Боль обожгла руку, и та безвольно опустилась. Тяжёлые капли крови, густые и тёмные, как смола, одна за другой упали на истоптанный, грязный снег.

Вадим вскинул руку, жестом приказывая дружиннику, уже соскочившему с коня, замереть. Мысленно я искала того, кто может мне помочь, и наткнулась на ястреба, который пролетал над нами. Мои глаза медленно превращались в хищные и холодные. Пространство стало зыбким, почти осязаемым.

— Не к добру это, Мстивой. Вязать её надо, пока не поздно, — процедил один из воинов, делая шаг вперёд и готовясь к броску.

— Никто не тронет её, пока я не прикажу, — бросил через плечо Вадим. Он сделал шаг ко мне, и в его движениях сквозила нарочитая медлительность, словно он боялся спугнуть дикого зверя. Клинок в его руке тускло блеснул в сером свете дня. Бархатистый голос понизился до мягкого, почти убаюкивающего тона: — Госпожа, я не причиню тебе зла. Никто из нас не причинит.

Он шагнул ближе.

Я метнула ястребиный взгляд в сторону первого подавшего голос воина. В тот же миг с пронзительным, оглушающим шипением на него обрушилась стая птиц. Они появились из ниоткуда — чёрная, визжащая туча. Острые когти рвали плоть, метя прямо в глаза. Вадим застыл на месте, не веря своим глазам.

Воспользовавшись секундным замешательством, ещё один дружинник издал грозный боевой клич и бросился на меня. Мой взор мгновенно обратился на него, и воина тут же облепила новая волна пернатых хищников. Он закричал, закрывая лицо руками.

Мужик с омерзительным шрамом на пол-лица оказался умнее или трусливее остальных. Он не стал ждать развязки — просто развернул коня и пустился вскачь, исчезая в подлеске.

Вадим медленно положил меч на окровавленный снег. Двое его воинов корчились в агонии, ослеплённые и окровавленные. Ястребиный взгляд медленно скользнул по нему. Я сжала кулак ещё сильнее; алый снег у моих валенок казался чёрным.

Рядом с Вадимом, тяжело взмахивая крыльями и роняя перья, на ветку приземлился крупный ястреб-тетеревятник. — Госпожа… — Голос Вадима был хриплым. — Если он уйдёт, он приведёт дружину. Нас сожгут заживо. Позволь мне убить его сейчас, и мы выиграем время.

Я медлила. Не разжимала кулак и не сводила с него пронзительного взгляда. — Госпожа! Решай быстрее!

Наконец я разжала пальцы. Кровь хлынула свободнее. Глаза снова стали видеть обычными зрачками, а птицы, словно очнувшись от дурного сна или повинуясь беззвучной команде, взмыли в небо и растворились вдали.

Воины лежали неподвижно. Вадим вскочил в седло и выхватил из-за голенища узкий кинжал. Из глубины леса донеслось эхо: — Ты убил её? И через мгновение, полное леденящего ужаса: — Да…

Развернувшись, я пошла глубже в лес. Вадим быстро нагнал меня и придержал лошадь, чтобы не отставать. Между нами повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь хрустом снега под моими ногами и глухим стуком копыт его коня. Мы шли так около часа, пока я наконец не нарушила тишину.

— Зачем ты убил его? — Я уже говорил, — коротко ответил он, не сводя с меня глаз.

Я на мгновение замерла, собираясь с силами, а затем резко двинулась дальше, бросив через плечо: — Уходи.

Вадим молча шёл следом, не собираясь оставлять меня одну. В порыве бессильной злости я резко развернулась. — Уходи! — повторила я громче.

Вадим спешился и в несколько шагов догнал меня. Осторожно коснувшись моей раненой руки своей ладонью, он тихо, но твёрдо сказал: — Мне нужны ответы.

Я остановилась. Моя грудь тяжело вздымалась, а в глазах блестели слёзы ярости, которые я изо всех сил пыталась скрыть. — Что ты хочешь знать? — выпалила я. — Почему я такая? Почему не убила тебя? Убила ли я купца?

Вадим горько покачал головой. Я смогла лишь отвернуться, пытаясь скрыть предательскую дрожь в губах, и пошла прочь. Вадим обогнал меня и заставил остановиться.

— Ты бросил меня! — выкрикнула я и с силой ударила его в грудь — не больно для воина в кольчуге, но зло и отчаянно. — Ты сама так решила, — тихо ответил он. — Я ничего не решала! Я была лишь игрушкой в чужих руках! — Игрушка, которая охотно принимает подарки… — выпалил он в ответ.

В следующий миг моя ладонь обожгла его щёку. Удар был звонким, хлёстким. — Я ничего не решала! Я… я… — Слова перешли во всхлипы, и я ударила снова — сильнее. Толкнула его. И снова замахнулась. Вадим не сопротивлялся. Он стоял как скала. Ещё один толчок — и он вдруг обнял меня, крепко прижав к себе. Я брыкалась, обрушивая кулаки на его спину, но он терпеливо сносил удары. — Я больше не оставлю тебя. Обещаю…

Наконец силы оставили меня. Я обмякла в его руках, и плечи предательски затряслись от беззвучных, горьких рыданий. В этот момент что-то холодное и цепкое схватило Вадима за лодыжку и с чудовищной силой потащило в воду.

Сила рывка была ошеломительной. Вадим потерял равновесие, рухнул на колени прямо на кромке льда у тёмной заводи, и его неумолимо потащило в сторону. Инстинктивно сопротивляясь падению, он оттолкнул меня от себя — резко и сильно — чтобы не утянуть за собой в ледяную бездну. Уже в воде по пояс, Вадим замахнулся кинжалом и с размаху вонзил его в склизкую, перепончатую ладонь. Раздался пронзительный, нечеловеческий визг. Хватка ослабла на долю секунды, и он рванулся вверх, пытаясь высвободиться от воды. Но в этот же миг из тёмного омута под тонким льдом вынырнуло гибкое девичье тело. Её чёрные волосы липли к плечам мокрыми змеями, прикрывая обнаженную грудь с бледной кожей. А на шее ритмично открывались и закрывались бледные жабры. Но мой взгляд приковало то, что было ниже пояса — огромный, раздвоенный, мощный рыбий хвост цвета старого серебра или речного ила. Он бил по воде с такой силой, что брызги летели во все стороны, а лёд крошился по краям заводи. Существо изогнулось дугой и с громким всплеском рухнуло обратно в воду. Ледяная крошка разлетелась веером. — Бежим! — Я с неожиданной силой рванула Вадима за плечо вверх по берегу.

Но было поздно. Из-под воды совсем рядом вынырнула ещё одна тварь. Эта уже почти утратила человеческий облик: её лицо вытянулось в подобие хищной рыбьей морды с пустыми глазами-бельмами, кожа переливалась холодным серебром чешуи, а от волос остались лишь редкие пряди водорослей. С яростным шипением она метнулась к Вадиму. Острые когти впились в его ногу выше колена и с чудовищной силой потащили под лёд. — Нет! — Прокричала я.

Вадим сопротивлялся отчаянно: свободной рукой он бил тварь в плечо — раз, другой, третий — но хватка лишь крепла от ударов. Существо медленно повернуло к нему своё рыбье лицо. Широкая пасть приоткрылась в беззвучном оскале или усмешке, обнажая ряды мелких острых зубов-игл. В тот же миг мощный удар хвоста выбил кинжал из руки Вадима. Оружие кануло в тёмную глубину со слабым всплеском. Существо утащило Вадима под лёд. Поверхность воды сомкнулась над ним с глухим чавкающим звуком.

— Ну же! — мой голос сорвался в пустоту, растворившись над тёмной гладью воды. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь редкими пузырьками, лениво всплывающими на поверхность. Сердце колотилось где-то в горле.

Я не стала больше ждать. Стремительно, словно боясь передумать, я сорвала с себя валенки, тяжёлый тулуп, а затем и рубаху с портами. Холодный воздух тут же впился в кожу тысячей игл. Стиснув зубы до скрипа, я сделала глубокий вдох и прыгнула.

Ледяная вода обожгла тело так, что на мгновение потемнело в глазах. Я часто заморгала, привыкая к мутной темноте подводного мира. Нужно было спешить.

Внизу, среди водорослей, я заметила движение. Одна из русалок уже плыла к Вадиму, но мой взгляд метнулся дальше. Там, в тени коряги, притаилась другая тварь — с хищной рыбьей мордой и пустыми глазами. Она не нападала. Она… разглядывала Вадима.

Я рванулась к ним, но тут же замедлила ход. Существо с рыбьей мордой метнулась к другой русалке, словно защищая его от своих же сородичей. Это мой шанс.

Я подплыла ближе. Вадим уже терял сознание, его движения становились всё слабее. Я вцепилась пальцами в ворот его рубахи, и что было сил потянула наверх, к свету.

Вынырнув на поверхность, я едва не захлебнулась. Холодный воздух мгновенно обжёг горло, дышать стало невыносимо трудно — каждый вдох отдавался болью в лёгких. Кое-как я вытолкнула Вадима на заснеженный берег и сама выбралась следом. Тело била крупная дрожь.

Натягивая на ходу сухую, но холодную одежду, я попыталась поднять Вадима. С огромным усилием мне удалось взвалить его обмякшее тело себе на спину. Ноги подкашивались от тяжести и холода, но я упрямо потащила его к лошади.

С нечеловеческим криком я закинула Вадима поперёк седла и, стуча зубами так сильно, что едва могла держаться, кое-как забралась сама.

Лошадь шла шагом — быстрее она не могла с такой ношей. Я оглянулась: Вадим лежал безвольным грузом, свесив руки вниз. — Вадим… — тихо позвала я. Тишина. Я коснулась его плеча дрожащей рукой и повторила громче — Вадим! Он застонал. Слабо, едва слышно, но живо. — Живой… Это хорошо…

Холод пробирал до самых костей. Я уже не чувствовала ног, а пальцы на руках онемели настолько, что поводья выскользнули из ладони, а я этого даже не заметила.

Когда стемнело окончательно, стало ещё холоднее. Мир сузился до одной точки — спины лошади и тяжёлого тела за моей спиной. Вдалеке вдруг блеснул слабый огонёк лучины.

Я влепила себе пощёчину — резкую, хлёсткую — чтобы убедиться, что это не морок. Приглядевшись, я поняла: свет стал ярче, он приближался, и вместе с ним донёсся скрип открываемой двери.

— Отзовись! Кто идёт⁈ — раздался отдалённый мужской голос, смутно знакомый.

— Вы настоящий? — прошептала я, закрывая лицо ладонью от слепящего света лучины.

Лошадь остановилась как вкопанная. Я почувствовала, как последние силы покидают меня, и безвольно рухнула вперёд, уткнувшись лицом в мокрую гриву животного.

Я резко распахнула глаза. Тяжёлое, душное тепло окутывало тело, но под ним я чувствовала лишь тонкую ткань нижней рубахи. В горле саднило так, будто я наглоталась песка, а каждый вдох отдавался тупой болью.

Я села на лавке, свесив босые ноги. Пальцы коснулись нагретых кирпичей печи, и это прикосновение показалось мне настоящим спасением. Комната тонула в полумраке, разгоняемом лишь тусклым светом лучины. Мой взгляд метнулся в сторону и наткнулся на знакомый силуэт.

Вадим спал на широкой лавке, устроенной прямо на печи. Его укрывало толстое шерстяное покрывало, из-под которого виднелись только спутанные волосы и бледное лицо. Не раздумывая, я вскочила и, пошатываясь от слабости, подошла к нему. Ладонь легла на его лоб.

Кожа была сухой и обжигающе горячей. — Вадим… — мой голос сорвался на хриплый шёпот.

— Всё хорошо с твоим Вадимом, — раздался за спиной спокойный мужской голос. — Он крепкий. Будет жить, коли Волос того пожелает.

Почему-то этот голос показался мне до боли знакомым. Он царапнул что-то глубоко внутри, заставив сердце пропустить удар. Память, словно испуганный зверь, заметалась в поисках ответа, но мысли путались от болезни.

Не оборачиваясь, я выдавила из себя единственное слово, потому что горло жгло огнём — Спасибо.

Больше я сказать ничего не смогла — боль в гортани стала невыносимой, сводя скулы судорогой.

В повисшей тишине послышался тяжёлый вздох. — Я так ждал этой встречи… — произнёс он с горечью. Я напряглась всем телом, готовая к чему угодно. — Но теперь я не знаю, что сказать тебе, дочка.

Я резко обернулась. На лавке у стены сидел мужчина. Тот самый. Единственный человек на свете, который любил меня, защищал, и которого я считала погибшим. Мой отец.

Слёзы обожгли глаза, но я не позволила им пролиться. Я сглотнула ком в горле и сделала шаг вперёд. — Все эти годы я считала тебя погибшим, — слова прозвучали глухо и горько.

Он кивнул, глядя на меня с невыразимой тоской — Я и сам так считал.

В этот момент Вадим снова застонал во сне, заворочавшись под своим покрывалом. — Выйдем в сени, — тихо сказал отец, поднимаясь с лавки. Его голос не терпел возражений. Он протянул мне свой тулуп и направился к низкой двери, ведущей в холодные сени. Я бросила последний взгляд на Вадима и последовала за ним, чувствуя, как ледяной воздух сеней пробирает до костей сквозь тонкую ткань рубахи.

Я молчала, кутаясь в колючую шерсть тулупа. Отец тоже не торопился говорить, глядя куда-то в темноту сеней. Тишина давила, становясь почти осязаемой, пока он, наконец, не нарушил её сам.

Он медленно закатал рукав грубой рубахи, обнажив предплечье. В тусклом свете, пробивавшемся из избы, я увидела два аккуратных, уже побелевших шрама — след от укуса. Я ахнула, прижав ладонь к губам.

— Не все твари полегли, рождённые при князе Эдгаре, — глухо произнёс отец, не глядя на меня. — Некоторые всё ещё рыщут в лесах в поисках добычи. Вот и одна до меня добралась.

Он так же неторопливо опустил рукав, скрывая страшную метку, и лишь тогда продолжил — Когда тебе было двенадцать лет, а Людмилка ещё носила в своём чреве Матвейку… Мы с твоими братьями возвращались из города. Я впервые взял их с собой, чтобы показать кузнечное дело. Решили срезать путь через лес. Темнело уже. Егору приспичило отойти по нужде, они с братом и отошли в сторону. Вот тут-то упырь меня и приметил. Укусил.

Отец замолчал, словно заново переживая тот момент. — Братья твои еле отбили меня от него. Не знаю уж как, но притащили они меня домой. Весь в крови, без сознания… Людмилка говорила, что я целый год лежал — ни живой, ни мёртвый.

— Я помню этот год, — прошептала я, отдаваясь воспоминаниям. Горло всё ещё саднило, но голос уже слушался. — Мама говорила, что ты в городе подхватил какую-то заразу. Меня не пускали к тебе.

— И правильно делали, дочь, — кивнул он с горечью. — Всё, что я помню — это дикую жажду. Моё воспалённое сознание требовало крови. Когда родился Матвейка… — отец глубоко вздохнул, словно набираясь сил. — Мне стало лучше, но жажда никуда не пропала. Я лишь научился жить с ней.

— Но ты не превратился, — выдохнула я.

— Да. Потому что я никогда не пробовал человеческой крови. И в этом стало моё спасение.

Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Мы думали сначала, что это болезнь. Людмилка взяла много денег в долг на знахарей, ведунов, врачей из-за моря… Всё тщётно. Жажда не уходила.

Отец замолчал, и в этой тишине его следующие слова прозвучали как приговор — Я боялся. Боялся, что однажды сорвусь и нападу на кого-то из вас. Поэтому я просто ушёл.

— Мама сказала… мама сказала, что ты умер в поле от лихорадки, — голос мой дрогнул.

Отец лишь кивнул — Для нас с ней так и было.

Слёзы, наконец, прорвались наружу. Я упала перед ним на колени прямо на холодный земляной пол сеней. — Но почему? Почему ты не сказал? Почему не объяснил⁈

Пальцы отца — такие знакомые и сильные — легли на мою руку. — А ты поняла бы? А люди? А князь? Дружинники бы пришли за мной и убили без суда и жалости.

Он легко поднял меня с колен и усадил на лавку рядом с собой. — Много воды утекло с тех пор, дочь… Но я счастлив, что Волос привёл тебя ко мне. Пусть и таким непростым путём.

Я хотела что-то ответить, но отец уже встал, прерывая мои сбивчивые мысли. — Пойдём, — сказал он твёрдо. — Посмотрим, как там твой Вадим.

Мы вошли в избу, и тёплый, сухой воздух ласково коснулся лица, щекоча ноздри запахом сушёных трав и печного дыма. Отец, не говоря ни слова, подошёл к печи и аккуратно, чтобы не расплескать, достал дымящийся котелок. Он поставил его на выскобленный до белизны стол.

Из резного деревянного шкафчика отец извлёк три глиняные кружки. Я подошла ближе и взяла одну из его рук. Он поставил вторую на стол, а третью оставил себе. Я осторожно приподняла крышку котелка. По комнате тут же разлился обволакивающий, пряный аромат мяты, чабреца и чего-то ещё, неуловимо знакомого с детства.

Я наполнила кружки густым, дымящимся отваром и села напротив отца. Он смотрел на меня поверх края своей кружки, и в его взгляде читалось не только облегчение от встречи, но и невысказанный вопрос.

— Кто он? — осторожно спросил отец, кивнув в сторону печи.

— Человек, которого я люблю, — спокойно ответила я, чувствуя, как тепло от слов разливается в груди.

Отец нахмурился лишь на мгновение. — Но не супруг?

Я отрицательно покачала головой. — Всё сложно.

Я осторожно отхлебнула горячий отвар. Обжигающее тепло скользнуло по горлу, прогоняя остатки холода и боли. — Мы здесь долго не задержимся.

Отец молча кивнул, принимая мой ответ без лишних расспросов. Я накрыла его большую, мозолистую руку своей ладонью. — Я очень рада, что увидела тебя.

— И я, дочь. И я… — его голос дрогнул.

Отец перевёл взгляд на Вадима. Тот мерно спал на печи, лишь изредка высвобождая руки из-под тяжёлого покрывала и тут же бессильно роняя их обратно. Мы так и просидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в печи и тихими глотками отвара. Слова были излишни. В его глазах я видела понимание: он догадался, кто я теперь и почему бегу. А я окончательно поняла, почему он сбежал тогда, и почему мать так злилась на весь мир.

Когда отвар в третьей кружке остыл, я подошла к Вадиму. Осторожно приподняв его голову, я дала ему сделать несколько глотков. Он пробормотал что-то невнятное и снова погрузился в глубокий, исцеляющий сон.

— Сон — лучшее лекарство, — тихо сказал отец за моей спиной.

Я оглянулась через плечо и тепло улыбнулась ему в ответ. Давно мне не было так спокойно и тепло на душе.

Глубокой ночью я проснулась от шороха покрывал, и увидела, как Вадим пытается выбраться с печи. Я быстро подошла к нему и попыталась положить его обратно, но вдруг его тело начинает бить мелкая, противная дрожь. Он натянул покрывало до самого подбородка, но кажется, теплее ему не становилось. Холод, будто шёл изнутри, сковывая кости и заставляя зубы выбивать дробь. Я положила руку ему на грудь, пытаясь успокоить.

— Вадим, ты слышишь меня?

— Я должен, я должен… — В бреду повторял он.

Надавив на его грудь посильнее, я заставила его лечь. Он ещё долго бормотал что-то не связное, а его тело колотило в агонии. Я смочила первую попавшуюся тряпку и накрыв его лоб, стояла рядом и поглаживала его по голове.

Спала я не долго, и проснулась задолго до первых петухов, оттого что холод начал кусать пятки. Я заснула прямо на полу, облокотившись на печь. Первым делом нужно было растопить её заново. Отца в избе уже не было, поэтому я тихо, стараясь не разбудить Вадима, нашарила в корзине у двери бересту. Тонкая, сухая кора вспыхнула мгновенно, стоило поднести к ней уголёк. По стенам заплясали первые робкие тени. На бересту я уложила щепу, а уже поверх неё — сухие поленья, заготовленные отцом ещё, скорее всего, по осени.

Пока огонь жадно лизал дерево, наполняя горницу треском и запахом смолы, я огляделась и увидела под самым потолком, где воздух очень сухой, протянутую верёвку, где висели скрутки. Протянув руки, я аккуратно сняла сушёный пучок душицы, зверобоя, ромашки. По избе поплыл густой, пряный аромат лета. Рядом, в плетёном туеске, ждал своей очереди мёд в сотах — густое золото, дар лесных пчёл.

Огонь разгорелся, гудя в дымоходе. Теперь главное — не спешить. Я взяла большой глиняный горшок, вымытый с вечера, сполоснула его ключевой водой из ведра и наполнила до краёв. Вода казалась чёрной в полумраке. Горшок отправился в самое пекло, вглубь печи, подальше от открытого огня. Печь загудела, принимая свою ношу.

Я села на лавку у устья, глядя, как пламя облизывает бока чугунка. Нужно дождаться, пока вода не начнёт исходить первым паром. В это время я отломила кусок медовых сот размером с ноготь большого пальца. Его я положила в маленькую деревянную кружку.

Вода в горшке наконец забурлила, выпуская к сводам печи белые пузыри. Я достала его длинным ухватом — даже через толстую рукавицу чувствовался испепеляющий жар обожжённой глины. Осторожно поставив горшок на шесток, я бросила в кипяток увядшие травы. Изба тут же наполнилась горьковатой ноткой зверобоя и сладким, успокаивающим дыханием душицы. Я накрыла горшок деревянной крышкой и, пользуясь остаточным жаром, сдвинула его вглубь печи, к раскалённым кирпичам. Пусть томится. Так отвар станет крепче, духмянее.

Теперь оставалось ждать. Я вернулась к устью печи, протянула ладони к огню, впитывая живительное тепло. Маленькая кружка с мёдом согрелась в моих руках. Когда травы достаточно упарились, я достала горшок. Отвар был тёмным, почти непрозрачным, с тонкой маслянистой плёнкой на поверхности. Я налила дымящееся зелье в резную деревянную братину, добавила туда немного тёплой воды из другого горшка и растворила в напитке мёд.

Первый глоток обжёг губы, но тепло тут же побежало по жилам, прогоняя остатки сна и холода. Это была сама жизнь, настоянная на солнце и заключённая в глиняном горшке. Неожиданно, в голове проскользнула мысль: Если моя кровь способна убить и призвать животных, сможет ли она исцелить? Ночью Вадиму стало хуже, а долго мы здесь оставаться не можем. Не раздумывая, я взяла нож и резанула по своей ладони. Сжимая и разжимая кулак, поставила под руку отвар, тоненькая струйка крови медленно проникала внутрь. Марлей, которая лежала на полке, я зажала рану, подошла к Вадиму и осторожно приподняла его голову, он попытался разлепить глаза. Я поднесла братину к его губам.

— Пей, — прошептала я.

Вадим повиновался, и сделал три больших глотка, не открывая глаз.

Весь день я помогала отцу — или, вернее, больше путалась под ногами, пока он занимался по-настоящему важными делами. К вечеру, после наваристой каши, только что вынутой из печи, меня окончательно разморило. Я рухнула на лавку, чувствуя, как свинцовая усталость растекается по телу. То ли это был отзвук морозного воздуха, то ли тяжесть всех недавних событий навалилась разом, но сон накатил мгновенно, утаскивая в темноту.

Резкий толчок вырвал меня из забытья. Я распахнула глаза, готовая вскочить, но в тишине избы прозвучал знакомый шепот — Это я, госпожа.

Вадим. Он опустился рядом со мной на лавку. В полумраке я нащупала его лицо и коснулась лба. Кожа была теплой. — Тебе лучше, — выдохнула я с облегчением. — Намного. Где это мы? И как здесь оказались?

Я уже хотела сказать «у отца», но слова застряли в горле. Я оборвала себя. — После того как тварь утащила тебя… Я с огромным усилием вытащила тебя на берег, и мы…

— Вытащила сама? — В его голосе прозвучала смесь удивления и той самой, знакомой мне, насмешливой нежности. В темноте я не видела его лица, но знала — он улыбается.

Я не смогла сдержать ответную улыбку. — Да. Я чуть не умерла, пока тащила тебя к лошади. Не перебивай.

— Да, моя госпожа, — ласково проговорил он. И эти два простых слова застряли у меня в горле комом нежности и горечи.

Я повернулась к нему всем телом. Расстояние между нами исчезло. Я поцеловала его — страстно, долго, жадно исследуя его губы своими, поглаживая пальцами его скулу и жесткую щетину.

Прервав поцелуй лишь на миг, я забралась на него верхом. Снова впилась в его губы, уже не сдерживая себя. Мои руки блуждали по его разгоряченному телу под рубахой, пока не наткнулись на шнурок от портов. Я нетерпеливо дернула за ткань, но Вадим резко перехватил мои запястья.

— Госпожа… Не здесь, — прошептал он мне в губы.

Меня будто окатили ледяной водой из проруби. Стыд и негодование обожгли щеки. Я замерла, а затем попыталась слезть с него, отстраниться от этого позора. Но он удержал меня за талию, не давая отстраниться. И всем своим существом я ощутила сквозь слои одежды его твердую плоть, его желание, которое он так властно сдерживал.

— Я сделал много ошибок в прошлом, — проговорил он низким голосом, продолжая поглаживать мое бедро. — И теперь хочу, чтобы всё было как надо.

Я наклонила голову ему на плечо. Перед глазами вспыхнула картина: я в тяжелом свадебном наряде из парчи, а рядом — мой супруг. Вадим. Я хотела этого больше всего на свете. Но за этой вспышкой грёз пришло ледяное осознание: ведьма и охотник никогда не поженятся.

— А если мы не доживем до этого «как надо»? — мой голос дрогнул. — Что если мы должны жить по зову сердца и просто насладиться тем, что есть сейчас?

В темноте я плохо видела его лицо, но знала: его серые глаза сейчас сузились, стали холодными и острыми. — Я добьюсь того, чтобы мы были в безопасности. Я добьюсь нашего «как надо».

Я не верила его словам. Это было слишком прекрасно и слишком невозможно. Но вместо того чтобы спорить или плакать, я просто кивнула. Прижавшись к нему всем телом, я уткнулась носом в его шею и закрыла глаза, пытаясь запомнить этот момент навсегда.

Утро встретило нас серым светом, просачивающимся сквозь щели в ставнях. В избе было тихо, лишь потрескивали остывающие угли в печи. Отца не было. Его отсутствие ощущалось так же явственно, как и тепло очага, — он ушёл до зари, не потревожив наш сон.

Рядом с лавкой, на чисто выскобленной доске, лежала новая и тёплая одежда. Кто-то — он — позаботился об этом пока мы спали. Мы переоделись в тяжелом молчании. Каждое движение казалось лишним шумом в этой звенящей тишине покинутого дома.

Мы вышли на крыльцо. Морозный воздух обжёг лёгкие. У коновязи, прядая ушами, уже стояла оседланная лошадь. Она не была привязана — отец словно знал, что мы не задержимся.

Вадим легко подсадил меня в седло и легко запрыгнул сзади. Мы не произнесли ни слова. Я тронула поводья, и мы пустились вскачь по узкой лесной тропе.

Я не удержалась и оглянулась через плечо. Изба казалась маленьким островком тепла в безбрежном холодном море леса. Я сглотнула, пытаясь прогнать тугой ком в горле. Это было прощание с детством, с иллюзией безопасности и с отцом, которого я, возможно, больше никогда не увижу. Вадим крепче прижался ко мне, и конь устремился вглубь чащи.