Вадим.

— Опять налакался? — зло спросил я, с грохотом захлопнув за собой дверь избы.

В нос ударил тяжёлый запах медовухи и кислой капусты. На столе царил беспорядок: объедки, липкие лужи пролитого хмельного и белоснежный свиток, неуместно чистый среди этого хаоса.

— Имею право… — язык отца заплетался.

Пошарив по столу дрожащей рукой, он наткнулся на грамоту и с силой швырнул её мне. — Ты-то у нас теперь… знать.

Я поймал свиток. Пробежав глазами по ровным, выведенным рукой писаря строкам, я почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение.

«Достойный муж! Слышал я о твоей силе, честности и верности слову. Такие люди нынче редкость, а мне для особого дела нужен именно ты. Моя супруга, Игната, и я нуждаемся в твоей верности. Дороги нынче неспокойны, люди злые, а честь семьи превыше любой прибыли. Поэтому ищу я верного стража, который станет её тенью и защитой. Обязанность твоя — беречь её жизнь и честь, как зеницу ока. В награду получишь щедрую плату, достойную твоей службы, добротную одежду, оружие и моё личное покровительство. Вернёшься с честью — быть тебе в почёте и уважении. Если готов принять этот долг, приходи в дом купца Донского завтра на рассвете».

Я скомкал грамоту и швырнул её обратно на стол.

— Ещё чего. Прислуживать какой-то избалованной девке.

Отец поднял на меня мутные глаза. В них смешались вина и упрямая надежда.

— Нам нуж… нужна эта работа, сын! Наше положение…

Я оборвал его на полуслове и решительно забрал недопитую бутылку.

— Если бы ты не пил, ты мог бы работать в поле! А я бы не гонялся по лесам за чёртовыми ведьмами!

Отец виновато пожал плечами, словно это могло что-то исправить.

— Сам знаешь, из-за чего я пью…

Я тяжело вздохнул и начал молча убирать со стола. Отец вцепился в мою руку костлявыми пальцами.

— Иди, сын. Заработаешь на кров в городе. Начнёшь нормальную жизнь. Глядишь, и бабу городскую найдёшь…

Я поднял его за плечи, помогая встать. Его тело казалось невесомым.

— Я тебя не оставлю. Ты же знаешь.

— Знаю, знаю… — пробормотал он, безвольно повиснув у меня на руках. — Но может… это твой шанс.

Я уложил его на лавку и заботливо укрыл старым, вытертым покрывалом. Он ещё долго бормотал что-то бессвязное про «шанс» и «город», пока сон наконец не сморил его.

Я сел на деревянный пол рядом с лавкой. Да, я знал цену этому письму. Это был шанс. Выход в люди. Но мысль о том, чтобы стать тенью для богатой купеческой жены, вызывала лишь глухое отторжение.

Я посмотрел на спящего отца. Встал и начал готовить чистую одежду — для него и для себя.

В карман своих портов я опустил маленький серо-голубой камушек. Когда-то очень давно мама вложила его мне в ладонь, чтобы я перестал плакать. Я до сих пор помнил прохладу этого камня и её тёплые пальцы. Вдали от дома больше ничего мне не нужно.

— Обещаю, сын. Маковой росинки… — отец запнулся, облизывая пересохшие губы. — Не возьму.

Он сидел, скрючившись на лавке, похожий на старую, сломанную куклу. Дрожащий указательный палец, словно пытаясь пронзить потолок, застыл в воздухе. Я молчал. В голове пронеслась мысль: «Я скоро собьюсь со счёта от этих обещаний». Я просто кивнул. Слишком хорошо я знал этот взгляд: он сам себе не верил.

Отец медленно поднялся, ещё пошатываясь, и широко распахнул руки. — Обними отца на прощанье.

Я повиновался его воли. — Добро! — Сказал я.

Глаза отца намокли, он часто заморгал и опустил голову. — Добро, сын, добро!

Тяжёлая дубовая дверь подалась с натужным скрипом, впуская в дом запахи свежей выпечки, воска и чего-то неуловимо сладкого — так пахнет достаток. Я переступил порог, чувствуя, как под сапогами мягко пружинит дорогое дерево. В прихожей было сумрачно, лишь узкая рассветная полоска света пробивалась из-за неплотно прикрытой двери, ведущей вглубь дома.

— Проходи, господин уже ждёт. — Женщина средних лет закрыла за мной дверь и направилась на второй этаж по витиеватой лестнице.

Я кивнул и пошёл за ней. Дом жил своей, размеренной жизнью: где-то вдалеке звякнула посуда, послышался приглушённый смех прислуги. Только от этой женщины веяло чопорным спокойствием.

Женщина остановилась у высоких дверей из красного дерева и коротко постучала. Выждав минуту, она кивнула мне и зашла в кабинет. Я прошёл следом.

За столом сидел молодой господин, вальяжно закинув ноги на стол.

— Это он? — Молодой хозяин отсутствующе смотрел в окно.

— Да, госп… — Хотела ответить служанка, но я перебил её.

— Да, это я. Вадимом меня кличат. Приехал по рабочей грамоте.

Молодой господин окинул меня пренебрежительным взглядом, вскинув одну бровь, коротко и надменно кивнув служанке. Отвернувшись обратно к окну, он дал понять, что аудиенция окончена. Напыщенный олух.

Служанка открыла дверь, и я направился за ней. Пройдя по долгим коридорам, мы оказались в сенях, она открыла дверь, и наступил на земляной пол. В стенах небольшие волоковые окна — даже, я бы сказал, узкие щели, задвигавшиеся волоком, через которые проникал скудный свет. В сенях располагалась ещё одна дверь, которая вела во двор. Здесь чувствовалась лёгкая осенняя прохлада.

— Здесь найдешь всё, что нужно, — указывая на единственные два сундука, сказала женщина, — и не наживай себе проблем.

Я коротко кивнул.

— После полудня поедешь в деревню за молодой госпожой.

— Понял, — коротко ответил я, и женщина вышла из сеней.

Я опустился на холодную лавку и сжал в ладони маленький камушек, словно он мог передать мне частицу её самой.

— Где бы ты ни была, — прошептал я в пустоту, чувствуя, как ветер уносит мои слова, — я надеюсь, ты гордишься своим сыном.

Вокруг царила тишина, но в груди разливалось тепло — я знал, что она меня слышит.

Массивная, крытая повозка, расписанная яркими красками, — катилась по разбитой дороге, тяжело переваливаясь на ухабах. Её тянула четвёрка крепких, сытых лошадей. Их дорогая сбруя, украшенная медными бляхами, тускло поблёскивала на солнце, а звонкие бубенцы на уздечках создавали монотонный, убаюкивающий ритм.

Сбоку, держась за поручни, шли холопы. Их взгляды были прикованы к колёсам: они были готовы в любой момент подхватить возок, если тот накренится слишком сильно. Моя лошадь шла чуть позади, уверенно ступая по колее. Внезапно из придорожных кустов вынырнул какой-то оборванный мужик и попытался прилипнуть к богатому кортежу. Я резко осадил коня и громко, по-разбойничьи свистнул. Бродяга вздрогнул, втянул голову в плечи и, бормоча проклятия, мгновенно скрылся в тени деревьев.

Мы въезжали в деревню. В нос тут же ударил густой, сладковатый запах — ядрёная смесь мёда, недопитого пива и подгоревших вчерашних пирогов. Воздух был пропитан духом ночного разгула. Повсюду виднелись следы буйного веселья: перевёрнутые деревянные ковши, обглоданные кости, втоптанные в грязь ленты и обрывки пёстрой ткани. В пыли у покосившихся заборов дремали куры, а из-за плетня лениво выглядывала свинья, выискивая остатки вчерашнего пира.

«Да… погуляли знатно», — подумал я, окидывая взглядом этот хаос.

Из изб уже выползали мужики. У многих лица были помятые и опухшие, но довольные. Они останавливались на порогах, почёсывая затылки, и обменивались короткими, хриплыми фразами — Ну и погуляли! — Теперь Игнатка-то в городе жить будет…

У колодца собрались женщины. Завидев карету, они завистливо окинули её взглядом и принялись судачить громче обычного. Одна из них, перебирая цветы в косе, с досадой выпалила — Слёзы льёт ещё дура! Кто ж над золотом-то ревёт? Купец-то не из последних.

Карета остановилась у самой дряхлой избы на околице. На крыльце стояла женщина — ещё не старая, но с лицом, изрезанным морщинами. Она упёрла руки в бока и смотрела на женщин с вызовом и какой-то болезненной гордостью. — Ну-с, видали? — надменно бросила она в пустоту.

Слуги тут же засуетились. Двое быстро зашли в тёмные сени избы. Я спешился и медленно подошёл к дверце колымаги. Она распахнулась не сразу. А когда это произошло, я оглянулся и увидел, как с порога избы на землю ступила изящная девичья ножка.

Она вышла медленно, с лебединой грацией, но голову держала низко опущенной. Длинные стройные ноги делали её стан величественным и каким-то нездешним. Каштановые волосы с бронзовым отливом тяжёлой волной падали на плечи и блестели на солнце так, будто впитали его свет. Казалось, её утончённой красоте здесь не место — среди пьяных мужиков, свинарников и покосившихся заборов.

Совсем юная. В её облике не было ни гордости, ни надменности — лишь беззащитность загнанного ягнёнка. Меня вдруг охватил странный порыв: захотелось дотронуться до её бархатной белоснежной кожи. Я развернулся и инстинктивно вытянул руку вперёд.

Но тут же опомнился и зло дёрнулся назад, злясь на собственную слабость. Я уже хотел убрать руку за спину, как вдруг почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение её изящных пальцев к своей ладони.

Она подняла голову. Её изумрудно-зелёные глаза были красными от слёз, но при этом оставались по-детски светлыми и чистыми. Она долго смотрела на меня снизу вверх — изучающе, и доверчиво одновременно. Затем её взгляд скользнул по роскошной карете, и девушка тихо ахнула. В этот момент я поймал себя на мысли, что любуюсь сиянием её глаз больше, чем блеском меди на сбруе.

— Госпожа… — тихо произнёс я, возвращая себе роль стража.

Будто выйдя из оцепенения, она резко отдёрнула руку и поспешила к карете. Я услужливо помог ей забраться внутрь. Щёлкнул замок.

Я направился к своей лошади. — Что ж… такая работа, — С горечью подумал я и одним махом запрыгнул в седло.

Лес вокруг дышал осенью: под копытами моего чёрного скакуна шуршали багряные и золотые листья, а воздух был прозрачен и пах прелой листвой и сырой землёй. Я шёл чуть позади кареты молодой госпожи, стараясь не отставать, но и не нарушать её уединения. Тяжёлый кошель на поясе приятно оттягивал ремень — аванс за сопровождение, первая достойная монета за долгое время. Я и, правда, устал гоняться по лесам за чёртовым отродьем.

— Иди, сын. Заработаешь на кров в городе. Начнёшь нормальную жизнь. Глядишь, и бабу городскую найдёшь… Всплыли в памяти слова отца.

Внезапно в сознании всплыли улицы вымощенные деревом, людской гул, а в кузницах не смолкает звон молота. Я крепче сжал поводья своей лошади. А может и в дружину князя? Мысль была дерзкой, почти безумной. Но почему нет? Почему не стоять плечом к плечу с лучшими воинами, защищать землю от ворога. Я вдруг глянул на карету, и из окна на меня смотрела молодая госпожа. Наши взгляды соприкоснулись на мгновение, а позвякивание монет в кошеле перестало приятно оттягивать ремень.

Карета остановилась у огромного особняка, располагавшегося в глубине просторного двора, обнесённого забором. Я спешился, подошёл к карете и открыл дверь для молодой госпожи. Зелёные глаза посмотрели на меня украдкой и прошлись по саду. Она подошла к кусту шиповника, аккуратно срывая увядающий цветок, и двинулась в особняк. Я шёл следом, изредка бросая взгляды на окрестности. Красивые узкие тропинки, густо засаженный сад.

Тяжёлая дубовая дверь поддалась с глухим скрипом, пропуская нас внутрь. Госпожа переступила порог, я шёл позади. В светлице было тихо, все ожидали приезда госпожи. Стены и высокие потолки, обшитые гладко оструганными досками, уходили вверх, теряясь в полумраке.

Величественным центром зала стояла изразцовая печь. Её бело-синие изразцы, расписанные диковинными птицами и травами, казалось, жили своей жизнью в отблесках пламени, пляшущего за слюдяным окошком топки. Слуги скользили по дому бесшумными тенями, словно призраки, не смея нарушить покой этого места.

— Госпожа, — произнёс я тихо, и легонько коснулся её руки.

— Игната, — выдохнула она и прикрыла глаза, вкусив аромат цветка, который всё ещё сжимала в ладони. — Называйте меня по имени.

— Господин. — Я коротко кивнул и увидел, как спускается напыщенный олух. Её будущий супруг. Я развернулся на пятках и вышел из особняка.

Пышнотелая девушка с длинными, словно цыплячий пух, волосами, собранными в тугую косу, шла к особняку. Увидев меня, она тут же залилась румянцем и поспешно опустила глаза, будто боялась встретиться взглядом. Я коротко кивнул ей и, не задерживаясь, направился в сенки.

Внутри царила темнота. Я зажёг пару свечей, стянув ремень с кошелем, убрал их в сундук под одежду. С улицы доносились разговоры и обрывки фраз остальной прислуги. В голове всё ещё крутились мысли о городе и дружине, и о молодой госпоже…

В сени вошла женщина — старшая над всей прислугой. Её руки, натруженные и уверенные, покоились на чистом переднике.

— У госпожи через полчаса крещение, — деловито сказала она, окинув меня цепким взглядом. — Пойдём, покажу, где купель.

Я загасил пальцами фитиль догоравшей свечи и повернулся к ней.

— Как вас зовут?

— Дарья, — ответила она, чуть склонив голову.

Дарья повела меня по узкой тропинке, усыпанной мелким гравием, на ходу рассказывая о свадьбе. Вскоре за густыми кронами грушевых деревьев показался водоём. Это была круглая, не слишком широкая, но глубокая купель, выложенная гладко обтёсанным камнем. Вода в ней казалась тёмной и неподвижной, как зеркало. Там уже стоял священник, склонившись над водой, он шептал свои молитвы. Я поднял голову и заметил, что из окна одной из верхних комнат особняка купель видна как на ладони.

Мы пошли дальше по скрипучему деревянному мостку, который огибал водоём. Он вывел нас к задней части усадьбы. Здесь, в тени хозяйственных построек, стояли сараи и сени, похожие на мои. На земле, у большой деревянной колоды, сидел мужик в заляпанной рубахе и сноровисто чистил рыбу. Нож в его руках так и мелькал.

Когда мы проходили мимо, он, не отрываясь от дела, легонько шлёпнул Дарью пониже спины. Она лишь махнула на него рукой, пряча улыбку:

— Да ну тебя, старый!

Мы быстро обошли почти всю территорию и направились обратно к дому — Дарья ушла на кухню, я за молодой госпожой.

Я постучался в дверь и сделал шаг назад. — Госпожа, священник уже ждёт вас. Пройдёмте в крещальню. — Из покоев послышались тихие шаги.

Дверь распахнулась, и госпожа в нерешительности спросила. — А… это больно? — Её голос дрогнул, выдавая страх, который она отчаянно пыталась скрыть. Мы спускались по широкой лестнице и тень улыбки, едва заметная, коснулась уголков моего лица. Я медленно покачал головой.

Я привёл её к водоёму, который по бокам уже затягивался кромкой льда. Там госпожу ждал священник, а я тихо ушёл вглубь усадьбы.

Я стоял поодаль, на узком помосте, и наблюдал, как срываются последние пожелтевшие листья. Ветер, словно невидимый художник, осторожно касался ветвей, и они, нехотя отпуская своё летнее убранство, замирали в ожидании зимы. Каждый лист, прежде чем упасть, будто медлил, прощаясь с родным деревом, и лишь затем, медленно кружась, опускался на влажную землю, устилая её золотым ковром. За грушевыми деревьями доносилась еле слышная молитва священника.

Так, и у меня внутри, нарастало ощущение, будто я замер в ожидании чего-то. Я всматривался в кромешную даль, туда, где небо сливалось с землёй, и пытался понять: что же должно произойти? Может, это был не внешний, а внутренний перелом — тот самый момент, когда человек вдруг осознаёт, что прежняя жизнь уходит, уступая место чему-то новому и неизведанному. Я не знал…

Заметив, мимо проходящего священника, я пошёл за госпожой.

Вокруг водоёма царила особая, звенящая тишина, которую нарушал лишь шёпот ветра и редкий крик одинокой птицы. Небо над головой казалось выше и прозрачнее, а воздух — прохладным и чистым, пропитанным запахом прелой листвы и сырой земли. Дрожа всем телом, у водоёма стояла госпожа, с её мокрых волос ещё капала вода.

— Ну, что больно было, госпожа? — Я улыбнулся краешком губ, а госпожа метнула на меня недовольный взгляд.

— Вас это веселит? — Стуча зубами, она обняла себя за плечи, пытаясь согреться. Рука дёрнулась в попытке обнять её, но я резко остановил свой порыв.

Чёрт тебя дери, что со мной происходит!

Я не мог оторвать взгляда от её по-детски сердитого лица, мокрых волос и изящных плеч. В этом выражении смешались упрямство, обида и какая-то трогательная беззащитность, от которой у меня перехватило дыхание. Капли стекали по её щекам, словно слёзы, но зелёные глаза горели ярким пламенем, будто она готова была спорить со всем миром. Ветер трепал её влажные пряди, облепившие шею и плечи, подчёркивая их хрупкую линию. Она шла, чуть ссутулившись, обхватив себя руками, словно пытаясь согреться или спрятаться от моего взгляда. Я пожалел, что не могу её согреть, обнять, хотя бы коснуться.

Я открыл массивную дверь особняка и, пропуская госпожу вперёд, тихо сказал. — Немного.

В светлице всё смешалось: суетливые слуги метались по коридору, их голоса сливались в неразборчивый гул. Я будто вынырнул из омута на поверхность — сознание прояснилось, но ясность эта была горькой. Желваки на скулах напряглись до боли, и я сжал зубы.

Она вошла. Госпожа.

Я не пошёл следом. Я там был лишним. Просто развернулся и пошёл прочь, стремительно, почти бегом, лишь бы увеличить расстояние между нами. Прочь от её голоса, от её запаха, от её зелёных глаз…

— Куда это ты так летишь?

Широко шагая по выложенной камнем тропе, я буквально налетел на молодого господина и его разодетую свиту. Он стоял, картинно опираясь на трость, а на его маленьком, почти детском лице застыла фирменная надменная улыбка — казалось, она не сходила с его губ ни днём, ни ночью. Он моложе меня и ниже ростом, но это лишь физически. По статусу между нами лежала пропасть, и он знал это, наслаждаясь каждым мгновением своего превосходства.

Я не удостоил его ни словом, ни взглядом. Молча, с каменным лицом, я шагнул в сторону, обогнул его свиту и пошёл дальше, чувствуя, как его самодовольный взгляд сверлит мне спину. Каждый шаг отдавался глухим раздражением, но я не позволил себе обернуться. В тот момент я был слишком горд, чтобы вступать в перепалку, и слишком зол, чтобы проявлять уважение.

Быстро дойдя до водоёма, я склонился над тёмной, неподвижной гладью. Холодная вода обожгла разгорячённое лицо, смывая липкий пот и остатки чужих взглядов. Я вглядывался в своё отражение, но оно не спешило возвращаться ко мне. Поверхность дрогнула, пошла мелкой рябью, и черты моего лица исказились, поплыли, словно воск на огне. Я услышал надменные возгласы у особняка господ, купцов и их жён, вся знать собралась на свадьбу богачей.

Возьми себя в руки, чёрт тебя дери! — Мысленно обругав себя, я медленно пошёл обратно к особняку.

У массивных дверей особняка, застыли слуги. Их головы были покорно опущены, а лица — непроницаемы. Вдруг один из них, молодой и расторопный, метнулся к госпоже. Его пальцы на мгновение коснулись тяжёлого красного сукна, поправляя складку на свадебном кафтане, расшитом золотыми нитями и речным жемчугом. Ткань, дорогая и плотная, облегала её высокую, статную фигуру, подчёркивая благородство осанки.

Из-под тяжёлой кики выбилось несколько непослушных каштановых прядей. Они упали на бледную шею, и этот маленький бунт волос казался единственным живым движением в её окаменевшем облике. Она украдкой, будто боясь быть замеченной кем-то ещё, глянула на меня. В её зелёных глазах не было ни девичьей робости, ни радости невесты. В них застыла глухая тоска и упрямое, отчаянное сопротивление. Она не хотела быть здесь. Что-то внутри меня безошибочно подсказывало: она не хотела этого брака.

Госпожа поравнялась со мной. Я больше не смотрел на неё. Не мог. Словно боялся, что мой взгляд выдаст всё то, что бушевало в груди.

Я молча проводил её до церкви, а сам встал чуть поодаль, в тени, наблюдая за разгорающимся пиршеством, от которого на душе было лишь горше.

Кто-то из гостей оставил дверь приоткрытой, и я увидел, что в церкви было не протолкнуться. Вся местная знать собралась поглазеть на молодую госпожу, будто на заморскую диковинку. Воздух стал густым и тяжёлым от запаха воска, дорогих притираний и перегара.

Я стоял в тени, и слышал всё. Их голоса, липкие и громкие, лезли в уши, отравляя и без того горький воздух.

— Худа, как тростинка… — донеслось откуда-то сбоку. — Как рожать-то будет?

— Зато стати какой! — тут же возразил другой, пьяно икая. — Глянь, как идёт! Словно лебедь белая плывёт!

А кто-то уже и думать забыл о приличиях. За спинами гостей какой-то разряженный толстяк, уже изрядно захмелевший, выкрикивал такие словца, что у меня желваки заходили ходуном. Я сжал кулаки, но заставил себя стоять на месте.

Чуть поодаль, у колонны, двое купцов постарше, не стесняясь, жадно разглядывали её кику. Их взгляды были липкими, словно они не на головной убор смотрели, а приценивались к товару на ярмарке.

— Жемчуг-то речной, крупный… — бормотал один, щуря подслеповатые глаза. — А шитьё золотое… Тыщу золотых отдал, не меньше.

— Да ладно тебе! — фыркнул второй. — За такую красоту и двух не жалко. Купец наш в этом году в барыше…

Я отвернулся. Смотреть на это было невыносимо. Она шла сквозь эту толпу, гордо вскинув подбородок, и ни один мускул не дрогнул на её лице. Но я видел её глаза. В них была та же тоска и то же упрямое сопротивление, что и у дверей особняка. Она была здесь чужой. Пленницей в золочёной клетке. И от этого осознания внутри меня поднималась такая глухая ярость, что темнело в глазах.

Вдруг движения госпожи стали заторможенными, а взгляд помутнел. Кто-то вложил ей в руки свечу, но она смотрела сквозь неё. Молодой господин поднял свечу вверх, как очередной трофей. Знать захлопала, выкрикивая что-то невнятное.

Он резко поднял фату госпожи. Его грубый поцелуй мокро отпечатался на её щеке. Меня передёрнуло, и я услышал звон хрустального кубка, разбившегося о пол.

Госпожу сильно качнуло в сторону, и она вцепилась в руку мужа мёртвой хваткой, боясь потерять сознание и рухнуть на глазах у всех.

Он даже не повернулся в её сторону, кретин. Я быстро зашагал к дверям церкви.

Волоча госпожу как мешок с зерном, у крыльца он просто разжал пальцы, и она упала бы на сухую траву прямо у его ног, но я оказался рядом мгновенно. Я подхватил её дрожащее тело на руки раньше, чем она коснулась земли.

— Уведи её с моих глаз! — бросил этот олух через плечо.

— Я задыхаюсь… — прохрипела госпожа.

— Потерпите, госпожа… — Я ослаблял пояс её сарафана.

Мутный взгляд зелёных глаз задержался на мне лишь на секунду, перед тем как провалиться в небытие.

— Какой красивый подбородок, — прошептала она.

Я понёс её невесомое тело к особняку, и в этот миг я понял: я пропал. Она словно пойманная в клетку птица, готовая скорее разбиться о прутья, чем петь для чужих. Я смотрел на неё и знал: она никогда не будет моей. Но сердце уже горело, обожжённое этим запретным, невозможным чувством.

Плечом я толкнул дверь, она с грохотом открылась. Из светлицы выбежала испуганная Дарья.

— Лекаря, быстро! — отчеканил я и унёс госпожу в её покои.

Я аккуратно уложил госпожу на ложе и дождался лекаря. Кратко изложив ему суть произошедшего, я направился к себе в сени. А на усадьбе тем временем бесновалась знать.

Рано утром я проснулся от пронизывающего холода. Ветер, уже пахнущий ранним морозцем, пробирался сквозь щели и покалывал зубы. Я быстро накинул одежду и вышел во двор.

У небольшого костра, над которым висел закопчённый котелок, сидел старик. Он неторопливо помешивал в нём деревянной ложкой, и в воздухе плыл густой, терпкий аромат трав.

— Тесно тебе, наверное, здесь, Вадим? — спросил он, не оборачиваясь.

Я сел напротив, протягивая руки к огню.

— Сенки просторные…

— Да нет, дурья твоя башка, — он махнул на меня рукой, не прекращая своего занятия. — Я про особняк. Слоняешься за молодой госпожой туда-сюда, как тень. А ты детина вон какой, тебе бы Русь защищать, а не по теремам шастать.

Я покачал головой.

— Назащищался уже. Бегая по лесам за всяким отродьем.

Старик прищурился, внимательно меня разглядывая.

— Охотник, значит.

— Бывший, — поправил я его.

Он снял котелок с огня и разлил дымящийся отвар по глиняным кружкам. Одну из них он протянул мне.

— Бывших охотников не бывает, — сказал он, и в его голосе прозвучала неоспоримая истина.

Я взял кружку, обжигая пальцы. В этот момент из дома вышла Дарья. Она несла огромный разнос, уставленный яствами. Молча взяв с него несколько ещё тёплых, исходящих паром пирогов, она протянула их нам. Я кивнул ей в знак благодарности.

— Много знаешь про охотников? — спросил я у старика, откусывая кусок от горячего пирога.

— Про дружинников знаю. А они те же самые охотники, только под княжеским флагом ходят.

— Был там? — глухо спросил я.

Старик замолчал на мгновение, глядя в огонь.

— Не я. Мой сын.

Я вопросительно посмотрел на него.

— И где он теперь?

Старик медленно жевал, будто пережёвывая вместе с пирогом старые воспоминания.

— Где… где… В небытии.

Я допил отвар и поставил кружку на землю. Поднимаясь на ноги и уже на ходу дожёвывая пирог, я бросил через плечо:

— То-то!

Старик медленно жевал и, будто что-то вспоминая, крикнул мне вслед:

— Замолвлю за тебя словечко, когда надоест здесь мотыляться!

Стоя на прямой дорожке, я заметил, как ко мне приближается фигура госпожи.

— Госпожа… — Я кивнул ей.

Останавливаясь, не зная, куда деть руки, она сделала ещё один неуверенный шаг навстречу.

— Простите меня за вчерашнее. Я доставила вам много хлопот.

Я шагнул на встречу. — Ваши хлопоты — моя работа, — в моём голосе прозвучала тень мягкой заботы.

Пришла зима злая, лютая. Я снова и снова пытался выкинуть из головы образ госпожи, но мысли возвращались к ней. Тогда я решился, и попросил у деда Игнатия, чтобы он замолвил за меня словечко перед теми, кто держит ключи от княжеской дружины.

В мыслях моих уже зрел план: если удастся попасть в свиту князя, я смогу собрать нужную сумму. Пусть купец и стар, и жаден до золота, но я готов на всё. Выкуплю госпожу, чего бы это ни стоило.

С другой стороны, купец мог отправить меня в ссылку просто по прихоти — связей у него предостаточно, а причину найти не составит труда. Горько было осознавать, что госпожа и стала этой самой причиной.

Мысли путались, не желали подчиняться, словно разбегающиеся по углам мыши. Чтобы взять себя в руки, я решил прогуляться. На всякий случай я взял покрывало и пошёл в сад.

Неподвижная женская фигура сидела на снегу. Каштановые волосы, туго стянутые в замысловатую причёску, уже были усыпаны снегом, словно инеем. Она походила на одинокую статую, застывшую в своих мыслях, недоступную и далёкую.

Я замер у кромки сада, не решаясь нарушить ход её мыслей. Воздух был пропитан холодом, но здесь, среди диких роз, казалось, даже ветер боялся потревожить её покой. Я сделал осторожный шаг, потом ещё один — снег под ногами предательски скрипнул. Она не шелохнулась.

Медленно, я приблизился и бережно укутал её плечи тёплым стёганым одеялом. Ткань мягко легла на её неподвижное тело, и только тогда я заметил, как едва заметно дрогнули её ресницы.

— Госпожа, вы простудитесь.

Её бархатный плащ промок, тело пробирала дрожь. Я внимательно посмотрел на неё. Её изумрудно-зелёные глаза смотрели прямо на меня, из — под чёрных длинных ресниц. Они манили, лукаво дразня. На бархатной белой коже тут же вспыхнул румянец, она потянулась ко мне. Я замер лишь на мгновение, осознавая, что эта девушка, жена чужого мне человека, поселилась в моём сердце навсегда. Я поцеловал её жадно, страстно и притянул к себе.

Я сжал её волосы, а Игната, осмелев, скользнула рукой ниже, ощутив мою горячую, твёрдую плоть. В этот момент с ветки яблони сорвался снег — прямо на нас. Она вздрогнула и отстранилась. Я всё ещё держал её за руку, когда чёртова птица сорвалась с ветки, и снег упал на нас.

Игната расхохоталась. Звонко, по-детски, а я улыбнулся и поёжился, почувствовав снег на спине.

Когда госпожа перестала хохотать, то смущённо заламывала руки. Красивые длинные пальцы были усыпаны массивными кольцами.

Тебе здесь ничего не светит.

Промелькнуло у меня в голове.

— Скоро ужин, мне пора возвращаться в особняк.

Я кивнул и проводил госпожу до массивной двери. Из окна я различил силуэт купца. Он наблюдал за нами, я наблюдал за ним. Лишь только когда купец опустил массивную бархатную штору, я двинулся в сени.

Войдя в сени, я услышал знакомое кудахтанье кур во дворе. Открыл дверь — дед Игнатий, как всегда, сидел на своём излюбленном месте и свежевал кролика. Я подошёл ближе, опустился на корточки и, достав из сапога нож, взялся помогать старику.

— Заляпаешься… — буркнул он, не поднимая головы.

— Пусть.

— Грустно мне, Вадимка, будет без тебя. Хороший ты парень… — вздохнул дед.

Я вопросительно посмотрел на него.

Дед Игнатий подмигнул и сказал:

— Можешь поехать к князю на отбор…

Я молча протянул ему руку. Мы крепко пожали друг другу ладони, и я тихо произнёс:

— Долг за мной.

— А, разберёмся… — отмахнулся он, возвращаясь к своему занятию.

— Как умер ваш сын?

— Как все — в бою… — дед помолчал, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше. — При прошлом князе расплодилась нечисть. Болтали даже, что брат самого князя стал мертвецом.

Я усмехнулся.

— В слухи не верю.

— А это и не слух, Вадимка, — Игнатий поднял на меня тяжёлый взгляд. — Спроси у любого старого охотника, он тебе занятную историю расскажет про дочерей кузнеца.

— Был у нас один такой. Любил сказки на ночь травить: мол, первая сестра стала русалкой, средняя — упырём, а третья — волколаком.

— И ты не поверил.

Я покачал головой.

— Люди могут придумать всё, что угодно. Бывало, уведёт баба мужика, а жена его тут же донос напишет: мол, ворожея она, кровь у скота пускает, травы собирает, привораживает. Всё враки.

Игнатий слабо усмехнулся.

— Враки-то враки, да только следы от укуса на теле своего сына я сам видел. Ровненькие, как от двух клыков. Сам и голову ему отрубил.

Я молча кивнул.

В этот момент во двор вошла Дарья и принялась загонять кур. Увидев меня, она сказала:

— Завтра госпожа с господином желают на скоморохов посмотреть. Поедешь с ними.

— Понял, — коротко ответил я и взялся за второго кролика.

Когда мы закончили, дед ушёл спать, а я ещё долго сидел на холодном ветру.

Холодный утренний воздух пробирал до костей. Я стоял у своей лошади, кутаясь в чёрный плащ, который почти не грел, и с тоской думал о тёплом кафтане, оставленным в сенях. Поежившись, я крепче сжал поводья и устремил взгляд на массивные двери особняка.

Вскоре тяжёлые створки распахнулись, выпуская наружу две фигуры. Господин и госпожа. Она, высокая и статная, держала его под руку с изяществом, достойным королевы. Они о чём-то оживлённо беседовали, и их смех звонким эхом разносился в предрассветной тишине. Чтобы посмотреть ему в лицо, ей приходилось слегка наклонять голову — настолько он был ниже её ростом.

Внутри меня всё сжалось. Желваки заходили на скулах сами собой. Я стиснул зубы, стараясь не выдать своих чувств.

Когда дверца кареты, наконец, захлопнулась, отсекая их от внешнего мира, я вскочил в седло. Щёлкнул кнут, и наш небольшой кортеж тронулся в путь — в сторону далёкого Мирограда.

Путь выдался долгим, но, слава Богу, спокойным. Когда мы прибыли, скрупулёзно сколоченные трибуны уже были полны народу. Люди ждали зрелища, и вокруг, словно грибы после дождя, множились торговые ряды: здесь чинили сапоги, там продавали горячие пироги, а чуть дальше кузнец ловко правил подковы. Казалось, город и не знал трагедии, что случилась с ним, всего два десятка лет назад.

До сих пор в толпе не смолкают разговоры. Одни шептались о страшной ведьме, что лютовала на этом самом месте, круша всё подряд и убивая без разбора. Другие, за кружкой пенного, понизив голос до заговорщического шёпота, утверждали, что ведьм было три, и над ними стояла королева — столь могущественная, что ей подчинялись даже упыри.

Я не верил этим россказням. Но в одном был уверен: на русской земле ещё остались по-настоящему сильные ведьмы.

И как раз одна из них сейчас шла к трибунам. Она неспешно ступала под руку с молодым светловолосым юношей. Александра. Я узнал её сразу.

Она работала в доме удовольствий, но лишь немногие избранные знали о её истинном ремесле. Карты Таро, иноземная чертовщина — не иначе. Однажды я пощадил её, прислушавшись к раскладу. Я до сих пор помнил то странное преображение: вот она смеётся, и вдруг её лицо становится каменным, серьёзным, а в глазах вспыхивает бездна тайн.

Тогда она наговорила мне какой-то околесицы: мол, видела меня рядом с ведьмой, предрекала реки крови и утверждала, что моя мать стала неким существом, обитающим в воде. Бред собачий!

Я нарочно задержал на ней взгляд, полный вызова и недоверия. Но Александра лишь на мгновение встретилась со мной глазами и тут же отвернулась, продолжая беззаботно хихикать и безупречно играть роль глупенькой подружки богатого господина.

Представление наконец началось и под пронзительный визг дудок ряженые ворвались в круг, очерченный светом костров. Толпа ахнула, подавшись вперёд в едином порыве любопытства. Скоморохи замерли, словно живые изваяния, и в наступившей тишине в центр круга крадучись вышел человек. Его лицо скрывала деревянная маска козы, ярко выкрашенная охрой и киноварью. Глаза под грубо вырезанными надбровными дугами — два осколка угля — медленно обвели толпу. Он подпрыгнул, нелепо перебирая ногами, и разразился громким, протяжным блеянием — Беее! Беее! Беее!

Я окинул взглядом собравшуюся толпу. В тот момент они показались мне не лучше этих ряженых. Каждый стремился перещеголять соседа, вырядившись в лучшие наряды. Элитные ткани, привезённые из-за моря, шуршали при каждом движении, а фальшивые улыбки скрывали зависть и злобу.

Их украшения — массивные перстни, тяжёлые цепи и витые браслеты — слепили глаза. Золото холодно поблёскивало на запястьях мужчин, покоилось на нежных шеях женщин и сверкало в замысловатых причёсках, вплетённое в локоны. Всё это было не ради красоты, а ради тщеславия, ради желания пустить пыль в глаза мнимым друзьям и соперникам.

В этой пёстрой, шумной толпе не было ни искренности, ни простоты — лишь холодный блеск драгоценностей и показная роскошь.

— Ваш кафтан искрится золотом и драгоценными камнями, с вами изумительной красоты молодая супруга… Но отчего же вы не веселы? — Один из ряженных наигранно подскочил к господам. Я дёрнулся, делая шаг к ним, но госпожа оглянулась, нашла взглядом меня и отрицательно покачала головой.

Я убрал руку с рукояти меча и остановился.

Толпа взорвалась овациями — представление закончилось. Но не для меня. Мой день только начинался: предстояло ещё долго таскаться в хвосте у господ, словно тень.

Они шли впереди, не обращая на меня ни малейшего внимания. Их головы были тесно склонены друг к другу, и до меня доносились лишь обрывки шёпота и приглушённый, кокетливый смех. Они вели себя так, будто меня не существовало, будто я был не живым человеком, а частью упряжи или самой кареты.

В тот момент я с трудом подавил в себе острое, почти животное желание. Мне до боли в пальцах хотелось размозжить голову этому напыщенному индюку, стереть с его лица эту самодовольную ухмылку.

А госпожа… Я смотрел на её прямую спину и не узнавал. Рядом с ним она менялась, становясь такой же холодной и надменной, как и вся эта разряженная, пропахшая духами знать. А может, она всегда была такой? Может, я просто опьянён её иноземной красотой?

К полуночи наш экипаж двинулся в усадьбу. Воздух стал колким и неподвижным. Он обжигал лёгкие при каждом вдохе, а земля под копытами лошадей отзывалась глухим, каменным стуком, словно всё живое в ней вымерзло и застыло. Над полями, лишёнными снежного покрова, стелился густой, молочный туман. Он скрадывал очертания редких деревьев. Я даже пожалел, что в них не было разбойников.

Добравшись до усадьбы, я заметил, как горит свет в единственном окне. Я спешился и повёл свою лошадь в амбар за усадьбой. Господы шли далеко впереди, держась за руки.

Я зашёл в конюшню, внутри царил особый, густой запах — смесь свежего сена, конского пота, кожи и тёплого дыхания животных. Пол устлан толстым слоем соломы, а на него Игнатий кидал мох. Проходя мимо него, я похлопал его по плечу, в ответ он кивнул и затянулся от тонкой самодельной папиросы. Заведя лошадь в просторный денник, я погладил животное по спине.

— Долгий день? — Спросил дед Игнатий, выдыхая едкий дым.

Я кивнул и направился к выходу.

— Ох, погубит она тебя, Вадимка, погубит, не иначе.

Я промолчал, ведь я и так знал ответ.

Этой ночью я так и не смог заснуть, поэтому, ранним утром я оделся и вышел из сеней. Я блуждал по территории усадьбы, пролистывая в голове обрывки воспоминаний. Мне всё больше хотелось вступить в ряды дружины. Остановившись, я увидел госпожу в одном тонком платье. Она прошла мимо меня в сад, я направился за ней. Я замер в нерешительности всего в нескольких шагах позади неё. Но думал я недолго, вновь поддавшись этому мучительному порыву, я подошёл к госпоже вплотную и обнял её сзади, крепко, властно. Она накрыла мои руки своими ладонями и откинула голову назад. Зелёные глаза опьяняли. Я не сдержался и поцеловал её. Страстно и долго.

— Перестаньте меня мучить, госпожа, — выдохнул я, наконец. — Наша связь под запретом.

— Скоро всё изменится, я обещаю, — прошептала она в ответ. И я поверил.

Мы стояли так ещё долго, пока первые робкие лучи солнца не коснулись верхушек деревьев.

Госпожа выскользнула из моих объятий, а я так и остался стоять под деревом, смотря ей вслед.

Снег искрится на солнце, а на крыше особняка лежат пушистые шапки. Во дворе уже слышны голоса слуг: кто-то идёт за водой к колодцу, кто-то чистит дорожки от снега. Вдали виднеется частокол, за которым начинается лес. Мимо меня, тяжело ступая, прошла Дарья. Одной рукой она прижимала к себе ведро, доверху наполненное овощами. Следом за ней, спотыкаясь, семенил слуга, с трудом удерживая массивный сундук.

Я поспешил к ней и, поравнявшись, легко подхватил тяжёлую ношу.

— Ох, Вадимка, — с облегчением вздохнула Дарья, — с утра уже упахалась.

Я сделал всего шаг, а эта хрупкая на вид женщина уже почти бежала рядом со мной, придерживая на ходу подол сарафана и выцветший фартук.

— Сегодня господы собираются в город? — Спросил я, когда мы вошли в кухню.

— Не знаю, спроси-ка сам.

Дарья скрылась в недрах кухни. Я поставил ведро и направился в светлицу особняка.

Посреди светлицы госпожа держала в руках богатое синее платье.

— Чудном? Оно прекрасно, Глеб. — Донёсся до меня обрывок чужой фразы.

Платье мерцало в свете лучины. Взгляд госпожи зачарованно блестел от такой роскоши. Она чуть прикусила нижнюю губу в предвкушении. Желваки на моем лице заходили ходуном. Я не мог ей дать ни роскошных хором, ни дорогих тряпок. Господин бросил на меня надменный взгляд. — Вы так не думаете, дражайший рядович?

— Никак нет, господин. Госпожа всегда под стать вам, — отчеканил я.

Госпожа стояла в объятиях своего супруга, а он просто насмехался надо мной. — Блестяще, — с вызовом кинул свою любимую фразочку этот олух.

Я лишь коротко кивнул и размашистым шагом направился к кабинету купца. Внутри всё клокотало от глухого раздражения. Я был здесь чужаком и не желал задерживаться в этих стенах ни одной лишней минуты.

Из глубины дома послышались тяжёлые, грузные шаги. Хозяин особняка, словно гора, медленно приближался к двери.

— Уделите мне минуту вашего времени, господин? — стараясь унять клокочущую в груди злость, быстро проговорил я.

— Чего ж не уделить, — сипло отозвался купец, и мы вошли внутрь.

Я не стал тратить время на пустые любезности. — Мне пришла рабочая грамота в ряды дружинников. Напишите мне рекомендательное письмо.

Купец молча кивнул, добравшись, наконец, до своего массивного стула и с облегчением опустился в него, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Уже покидаешь нас? Жалс, жалс… — протянул он, но я не стал поддерживать разговор.

Я лишь сухо кивнул в ответ и, развернувшись на каблуках, покинул кабинет, плотно прикрыв за собой тяжёлую дверь. Не желая сталкиваться с господами, я вышел из особняка через конюшню. Проходя мимо своей лошади, я остановился и ласково потрепал её по тёплой шее.

— Не грусти. Глядишь, ещё свидимся, — тихо сказал я, чувствуя под пальцами мягкую гриву животного.