Я бежала, не разбирая дороги, проваливаясь по колено в рыхлый снег. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах всё ещё звучал крик Глеба: «Она ведьма!». Я не чувствовала холода — только панику, которая гнала меня всё дальше, вглубь леса.

Ноги сами несли меня по незнакомым местам. Я петляла между тёмными стволами, перепрыгивала через поваленные деревья, не обращая внимания на то, как ветки хлестали по лицу и цеплялись за одежду. В голове была только одна мысль: «Бежать. Прочь. Скрыться».

Я бежала, пока ногу не свело судорогой. Пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Сердце всё ещё колотилось, а дыхание сбивалось.

— Какая очаровательная госпожа гуляет по лесу и совсем одна, — вдруг раздался за спиной мужской голос.

Я резко оглянулась.

Позади стоял невысокий мужчина в потрёпанной одежде. Из-за деревьев выступил второй.

— Я не одна, — изо всех сил стараясь выровнять дыхание и говорить спокойно, ответила я. — Мой муж с другой стороны леса.

— Конечно, — гоготнул второй.

Заколка блеснула в моей руке. Я и не заметила, как всё это время судорожно сжимала её, убегая от свиты купца.

— Не подходите! — я выставила руку вперёд.

— А то что, ваша милость? — ухмыльнулся первый, подходя ближе. — Резать себя начнёте?

Мужчины переглянулись и заржали. Один из них шагнул ко мне и грубо схватил за талию, прижав к себе. Его рука скользнула по корсету и остановилась на груди.

— Хороша, а, Зоркий? — прохрипел он мне в ухо.

Я не стала тратить слов. Молча, я ткнула заколкой себе в ладонь. Пошла кровь. Я с силой прижала окровавленную руку к его лицу.

Разбойник завизжал, как поросёнок, и отшатнулся, пытаясь оттереть кровь. Я не дала ему опомниться — ткнула заколкой себе в ногу. Он завыл от боли, пятясь назад.

Зоркий, увидев это, кинулся на меня, но я уже была готова. Я резко ткнула заколкой в свою шею. Боли почти не было, но вот первому досталось: кровь из его шеи фонтаном хлынула во все стороны.

Зоркий замер в ужасе, глядя на алые струи. Его глаза округлились до предела. Он не стал дожидаться продолжения — развернулся и бросился наутёк, ломая ветки и проваливаясь в снег.

Я осталась одна посреди поляны, тяжело дыша и сжимая в руке окровавленную заколку.

Когда бедолага упал замертво на снег, я, пересилив отвращение, подошла ближе. Нужно было торопиться. Тулуп был насквозь пропитан кровью, но холщовая рубаха и шерстяные порты остались сухими. Взгляд остановился на валенках: потёртые, местами сбитые, но всё ещё тёплые.

Я быстро, стараясь не испачкаться, сняла с него одежду. Рубаха пахла кислым квасом и потом, но сейчас было не до брезгливости. «И за это благодарю, Волоса», — мысленно прошептала я, натягивая на себя чужую одежду. Валенки оказались чуть велики, но это было лучше, чем мои сапожки на каблуке.

Прислушалась — тишина. Только ветер шумел в верхушках елей. Я пошарила в карманах портов: там нашлись какие-то безделушки, обрывки бересты, пара грязных тряпок и прочий мусор. Ничего ценного.

«Что ж, хотя бы не замёрзну», — подумала я, запахивая рубаху и поправляя пояс. Нужно было уходить дальше, пока не стемнело, и не пришла свита купца. Бросив короткий взгляд назад, я пошла прочь.

К глубокой ночи, ноги заплетались. Я проваливалась и падала на снег всё чаще. Собрав еловые ветки, валявшиеся у старой ели, я села на них, опёршись на дерево. Вокруг царит полумрак: лунный свет пробивается сквозь ветви елей, рисуя на снегу причудливые тени. Звёзды казались особенно яркими и близкими. Я протянула руку к тёмному небу, словно могла коснуться их.

— Что со мной происходит? Я ведьма? — Спросила я у тишины ночи.

Я сняла один валенок и ткнула заколкой в ногу. Алая кровь падала на землю, смешиваясь с белым снегом. Рана быстро затянулась, не оставив после себя и следа на бледной коже. Вдруг раздался едва слышный треск. Я быстро надела валенок и вжалась в дерево. Выждав несколько долгих минут, я осмотрелась. Кажется ни кого.

Наверное, мороз играет с деревьями, заставляя их потрескивать, — подумала я. Но вдалеке промелькнула тень. Я осторожно встала, стараясь не шуметь, и покрепче сжала заколку. Всматриваясь в тени деревьев, ответом мне была лишь ночная тишина. Я села обратно на ветки. Глаза налились тяжестью свинца. Всё вокруг словно застыло во времени, и только редкие искорки инея сверкали в лунном свете.

Меня разбудили первые лучи солнца, с трудом пробивающиеся сквозь густые заснеженные лапы елей и робко лаская кожу. Я сделала вдох— воздух морозный, колкий, ударил по лёгким, наполняя грудь бодрящей свежестью.

Я встала и отряхнула свою потрёпанную одежду, делая первый шаг. Снег под ногами поскрипывает, рассказывая свою ночную историю. На ветках деревьев, словно драгоценные камни, сверкает иней, переливаясь всеми цветами радуги в лучах восходящего солнца. Там, где солнце касается сугробов, снег начинает искриться и блестеть так ярко, что глазам становится больно.

Ноги, уже почти не слушаясь, вязли в рыхлом снегу. Каждый шаг давался с трудом, словно сама земля сопротивлялась движению. Холод пробирал до костей, тело била крупная дрожь, а погода, словно издеваясь, становилась всё хуже. Я упала на колени, тяжёло дыша, и пригляделась.

Сквозь снежную пелену проступил тёмный силуэт — впереди маячила крыша сарая.

Из последних сил я добралась до сарая. Дверь, закрывавшаяся на старую щеколду, ходила ходуном от каждого порыва ветра, словно вот-вот сорвётся с петель. Стены, сложенные из потемневших от времени брёвен, казались живыми — они скрипели и вздыхали под напором непогоды. Крыша из дранки дрожала, тонкие деревянные дощечки стучали, будто кто-то невидимый пытался пробиться внутрь.

Миновав хлев, я не удержалась и провела рукой по тёплому боку коровы. Она лишь повела ухом, не отрываясь от сена. Дальше, в полумраке, громоздились мешки с зерном, аккуратно сложенный инструмент и поленница дров. Наконец я наткнулась на огромную копну сена и, не в силах больше стоять, рухнула в неё. В нос ударил густой, пряный аромат сухой травы.

Воспоминания о доме, о маме и братьях, о Святославе нахлынули разом. Горькие слёзы обожгли глаза.

— Почему всё это выпало именно мне? — прошептала я в пустоту. — Почему Волос допустил такое?

Ветер за стенами выл свою заунывную песню, а я всё плакала, зарывшись в сено, словно надеясь спрятаться от бед.

— Почему… почему… Хватит жалеть себя, глупая девка!

Я резко вскочила, вытирая слёзы, и увидела в полумраке сгорбленную старуху. В её морщинистой руке покачивалось деревянное ведро. Мутные, словно подёрнутые пеленой глаза смотрели будто сквозь меня, в самую душу.

— Простите, я сейчас же уйду, — выпалила я, отступая на шаг.

— Никуда ты не пойдёшь, — хрипло проговорила она и, вытянув руку с ведром в пустоту, добавила: — Подои-ка корову.

Я молча подошла к старухе, взяла ведро и, стараясь не показывать дрожь в руках, села рядом с коровой. Быстро смахнув последние слёзы, я принялась за дело.

— Ну, и чего ревёшь? — Старуха приблизилась и коснулась моего плеча. Её рука дрожала, а взгляд был устремлён в никуда.

Я открыла рот, чтобы рассказать ей всё: как мать отдала меня чужому человеку за долги, как купец брал меня силой, о Святославе, и что теперь я — изгой. Но вместо слов из груди вырвался лишь горький всхлип.

Старуха чуть сжала моё плечо, словно пытаясь утешить.

— Ничего, дочка, ты не одна… Волос всегда с тобой.

Я покачала головой, сотрясаясь от слёз, и посмотрела на неё. Старуха улыбалась, а её безликие глаза по-прежнему смотрели в пустоту. Но почему-то от её невидящего взгляда мне стало тепло.

— Вы… знаете меня?

— Конечно знаю! Я слепая, но не глухая, а слухов о тебе немало.

Спина старухи согнулась под тяжестью лет и, подталкивая к себе лавку, она тяжёло села. Лицо, изрезанное глубокими морщинами казалось землисто-серым. Она положила костлявую руку на домотканую шерстяную юбку, узловатые пальцы начали перебирать шерсть.

— Молоко само себя не соберёт.

Я придвинула ведро ближе и, стараясь унять дрожь в руках, принялась доить корову. Животное мерно вздыхало, и этот привычный, уютный звук немного успокаивал.

— К сожалению или к счастью, юмор богов непостижим человеческому разуму, — раздался из-за спины скрипучий голос старухи. — Боги легко помогают слабым, но отворачиваются от сильных. Они подкладывают им всё новые и новые козни, чтобы испытать и вознаградить по заслугам.

— Вы считаете, Волос наградил меня чем-то? — спросила я, не отрывая взгляда от тугой струи молока, бьющей в дно ведра.

Старуха кивнула, и её голова, покрытая выцветшим платком, качнулась в такт движению.

— Я чувствую твой дар. Он долго искал тебя.

Когда ведро наполнилось, я отложила его в сторону и нежно, с благодарностью, погладила корову по тёплому боку.

— Почему именно я? — мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом.

Старуха перестала теребить край своей старой, залатанной юбки. Её костлявая рука медленно поднялась и коснулась глубоких морщин у уголка невидящего глаза.

— А почему я? — ответила она спокойно. — Никто не знает, дитя. Просто прими и поблагодари.

Она с усилием поднялась на ноги. Её спина хрустнула, а руки, державшие тяжёлое ведро, заметно дрожали, но в движениях чувствовалась привычная уверенность.

— Теперь пора, — твёрдо сказала она и медленно двинулась к выходу.

Я так и осталась сидеть на низком табурете, продолжая машинально гладить корову.

— Что пора?

— Очнуться, конечно же.

Пространство вокруг вдруг исказилось, пошло рябью, словно вода от брошенного камня. Воздух стал густым, вязким, почти осязаемым. Все предметы, находившиеся в сарае, расплылись перед глазами в бесформенное пятно. В нос ударил резкий запах свежего морозного воздуха.

Я резко открыла глаза.

Я лежала на снегу.

Села, судорожно оглядываясь по сторонам. Вокруг был только заснеженный лес и звенящая тишина. Ни сарая, ни старухи… никого.

Я с трудом поднялась с холодного, колючего снега и, пошатываясь, побрела прочь.

Две ночи и два дня я шла, не разбирая дороги. Живот сводило от голода так, что казалось, он прилип к спине. Когда впереди послышался гул городской суеты, у меня не осталось выбора — только идти туда, где могла быть еда и укрытие.

Выйдя на узкую улочку, мощённую деревянными настилами, я замерла на мгновение. Вокруг стояли простые деревянные дома, между которыми ютились кузнечные, гончарные и кожевенные лавки. В воздухе витал густой, манящий запах свежего хлеба, и этот аромат был сильнее страха.

Протискиваясь сквозь толпу, я схватила с прилавка ещё тёплую буханку и, не останавливаясь, принялась жадно есть. В несколько укусов расправившись с добычей, я вдруг заметила: люди вокруг не сновали по своим делам. Они стояли неподвижно, словно окаменев, и напряжённо ждали чего-то, изредка перешёптываясь.

Я подняла взгляд и замерла.

Площадь была заполнена до отказа. Над толпой висел тяжёлый, гнетущий гул — люди перешёптывались, крестились, сжимали в руках кресты. В центре, у вкопанного в землю столба, стояла она — Александра, гордая, несломленная, с высоко поднятой головой. Рядом с ней возвышался огромный человек с суровым лицом.

Тиун бросил в сено, к ногам Александры свой факел. Чёрный едкий дым потянулся от сена. Глаза Александры встретились с моими, я сделала шаг вперёд, улыбаясь, она покачала головой.

— За колдовство! За порчу! За то, что отняла молоко у коров и разум у мужей! — громко выкрикнул глашатай, и толпа отозвалась глухим ропотом.

Александра не проронила ни слова. Она лишь подняла голову выше, встречая взгляды тех, кто, возможно, ещё вчера приходил к ней за помощью: за отваром от хвори, за заговором на удачу, за советом в трудный час. Теперь они были здесь — с камнями и палками, готовые стать свидетелями её конца.

Слёзы скатились по моему лицу.

Пламя жадно лизнуло сухое дерево. Сначала робко, а затем всё увереннее огонь пополз вверх, охватывая ноги Александры. Дым повалил густой, удушливый. Толпа замерла, а я вышла из толпы.

Оказавшись снова в лесу, я больше не сдерживала слёз — они горько катились по лицу, смешиваясь с холодным ветром. Я шла быстро, почти бежала, не обращая внимания на тихий, приглушённый снегом топот копыт за спиной.

— Именем князя русского, приказываю тебе: стой!

Я замерла, словно наткнувшись на невидимую стену, и медленно обернулась. На узкой лесной тропе, стояли трое дружинников. Их лица были суровы и непроницаемы. Они расступились, давая дорогу всаднику.

Высокий мужчина легко соскочил с коня и шагнул ко мне. Его тяжёлый взгляд впился в моё лицо. Серые глаза сузились, широкие плечи напряглись, как у хищника перед прыжком.

— Значит, слухи не врут, госпожа, — произнёс он, и в его голосе смешались удивление и плохо скрытое сожаление.

Я выпрямилась, стараясь не показывать страха.

— Выходит, так, Вадим, — ответила я тихо, но твёрдо.