Прощались у дома. Утренний воздух был прохладным, пропитанным запахом росы и дыма от ночных костров — будто сама природа затаила дыхание, провожая нас в путь. Камиль обнял мать и отца — объятия были крепкими, без лишних слов, в них слышалась вся тяжесть разлуки и надежда на встречу. Обнимая брата, он что-то тихо ему говорил — слова были едва слышны, но в них чувствовалась просьба, наставление, может быть, даже извинение за то, что снова уходит. Пользуясь заминкой, Луиза обняла меня — её руки легли на плечи крепко, по-матерински, будто она хотела передать мне часть своей силы, своего тепла. Видела, как король напрягся — его плечи стали жёсткими, как каменные, лицо окаменело, и в глазах мелькнуло недовольство. Ему это не понравилось — не потому, что я была недостойна, а потому, что чувства здесь не выставляли напоказ, особенно перед чужаками. Тем не менее, не хотела обижать женщину и обняла в ответ — осторожно, но искренне, стараясь вложить в это объятие всю благодарность, которую не могла выразить словами.

— Берегите себя и будьте осторожными, — говорила слова напутствия королева, и голос её дрожал, но она держалась, не позволяя слезам пролиться при всех.

— Будем, — отстранилась и заглянула ей в глаза — прямо, без утайки, так, чтобы она увидела мою решимость. — Он вернётся к вам живым и здоровым. Обещаю. Я сделаю всё для этого.

Луиза отошла к королю, утирая слёзы краем платка — движения были торопливыми, будто она стыдилась своей слабости, но стыд этот был светлым, материнским. Я вскочила в седло — кожа седла была тёплой от утреннего солнца, а ремни привычно легли под пальцы. Камиль сделал то же самое — его движения были отточенными, лёгкими, будто он родился в седле. Наблюдала, как Бернар что-то выговаривает жене — не грубо, но твёрдо, как человек, который привык держать эмоции в узде и не хотел, чтобы они мешали делу.

— Луиза, — окрикнула королеву, и голос мой прозвучал неожиданно громко в этой тихой, напряжённой тишине. — После нашего отъезда можете рассказать правду. После возвращения от драконов для меня это уже не будет иметь значения, — она поняла, о чём я, и кивнула — едва заметно, одним движением головы, но в этом кивке было столько благодарности, столько облегчения, что мне стало чуть легче.

Остальные воззрились на меня — взгляды были разными: кто-то с любопытством, кто-то с подозрением, а кто-то просто с непониманием, как на человека, который говорит загадками.

— Поехали, Камиль. Быстрей уедем, быстрей вернёмся, — пришпорила коня, рванув в нужном направлении. Ветер ударил в лицо, развевая волосы, и от этого резкого движения, от ощущения скорости на мгновение стало легче — будто мы уже не стояли на пороге прощания, а были в пути, а в пути всё становилось проще.

— О какой правде ты говорил маме? — поравнялся со мной Кам, и в его голосе слышалось не раздражение, а искреннее недоумение — он не любил загадок, особенно когда они касались его семьи.

— Узнаешь, когда вернёмся. Тебе пока не стоит знать. У нас впереди тяжёлый путь. Эта правда будет только мешать, — ругала себя за несдержанность — язык опережал разум, и теперь приходилось расхлёбывать последствия.

— Неубедительно, — продолжал смотреть на меня выжидательно, и в этом взгляде было столько доверия, что становилось стыдно за свою скрытность.

— Поверь мне на слово. Если я тебе расскажу сейчас, весь путь нам это будет только мешать. Ты будешь хотеть вернуть время вспять и остаться в неведении, — старалась говорить спокойно, но внутри всё сжималось от напряжения.

— Тогда почему остальные могут узнать сейчас? — продолжал допытываться, и я видела, как в нём борется любопытство с доверием.

— Я видела, что Бернар злился из-за того, что твоя мама меня обняла. Я не хочу, чтоб они ругались из-за меня. Он будет знать, но встретимся мы только по прибытии. А с тобой нам предстоит быть вместе долгое время, и неизвестно, что ждёт нас в пути. И эти знания могут помешать тебе в самый критический момент. Когда надо будет принимать решение с холодной головой, — голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала, и от этой твёрдости становилось чуть легче.

— Хорошо, убедил. Не хочу подвергать нас опасности, — сдался он наконец, и в этих словах было столько зрелости, столько ответственности, что я невольно улыбнулась про себя.

— Рад, что ты поступаешь мудро. Кстати, сколько нам добираться? — поняла вдруг, что совсем не интересовалась этим вопросом, и от мысли о долгом пути внутри всё сжалось.

— Пять дней в одну сторону, — ответил он просто, будто речь шла о прогулке по саду.

— Не-е-ет, — протянула я, и в этом стоне было столько отчаяния, что Кам рассмеялся — искренне, от души, и смех его прозвучал как глоток свежего воздуха. — Пять дней полевой жизни? Я не готов.

— Ты что, не путешествовал? — смеялся Кам, и в его глазах плясали весёлые искры.

— Так долго — нет. Привык к домашним условиям жизни. Отсутствие воды для меня проблема, — мысленно утирала слёзы по мягкой кроватке, по горячей ванне, по всему тому уюту, который теперь казался далёким, почти сказочным.

— Мы будем двигаться вдоль реки, так что вода будет, — успокаивал он, и в этой простой заботе было столько тепла, что на сердце становилось чуточку легче.

— Это радует, — но не сильно, добавила мысленно, и эта мысль была такой тихой, такой личной, что я даже улыбнулась ей про себя.