В коридоре меня поджидал Камиль. Прохладный камень пола, казалось, впитывал каждый звук, и оттого тишина здесь была не пустой, а густой, почти осязаемой — такой, что в ней можно было запутаться, как в паутине. Увидев, как я выхожу из столовой, он кинулся мне навстречу — стремительно, порывисто, как человек, который боится, что поезд вот-вот тронется, и он не успеет вскочить на подножку. Но, не доходя пары шагов, остановился, будто налетел на невидимую стену. Его плечи чуть опустились, а поза стала напряжённой, собранной — как у зверя, который чует опасность, но не понимает, откуда она исходит.

— Я хотел поговорить, — произнёс он тихо, и в этом голосе не было привычной уверенности — только осторожное, едва уловимое колебание, будто он сам не знал, имеет ли право просить о разговоре.

Между нами чувствовалась неловкость — она висела в воздухе, как утренний туман, густой и холодный, и мне это не нравилось. Наши отношения значительно изменились с тех пор, как Кам узнал, что я девушка. Того лёгкого общения, когда слова сами слетали с языка, не требуя усилий, не осталось. С каждым днём между нами всё больше разрасталась пропасть — не из камня и земли, а из взглядов, которые мы не решались удержать, из пауз, которые становились длиннее, из слов, которые застревали в горле. Я не хотела этого. Хотела вернуть наше беззаботное общение, но не знала, как это сделать. Камиль теперь воспринимал меня как одну из девушек его мира — с их правилами, их ожиданиями, их негласными законами. Я не была похожа на них. Я другая. Только ему это было не доказать — потому что он смотрел не глазами, а предубеждениями, и они заслоняли правду.

— Давай поговорим, — подхватываю его под руку — жест простой, почти дружеский, но он тут же напрягается, как струна, натянутая до предела, будто прикосновение обожгло его.

— Отец рассказал нам, кто ты, — начал издалека, и слова выходили из него тяжело, как камни из пересохшего русла реки — по одному, с усилием.

— И что ты думаешь об этом? — увлекаю его к своей комнате, стараясь говорить спокойно, чтобы он почувствовал: ничего не изменилось, я всё та же, просто теперь без маски.

— Даже не знаю, — признался он, и в этом «не знаю» было столько растерянности, что мне захотелось его обнять, просто чтобы он перестал чувствовать себя таким одиноким в этой неразберихе. — Пока не могу осознать до конца. Не верится, что в один момент ты можешь просто исчезнуть. Это… это… так страшно, — с трудом подбирая слова, закончил мысль, поднимая на меня глаза. В них плескался настоящий, неприкрытый страх — не за себя, а за то, что мир станет другим, если я уйду. — Не могу поверить, что ты можешь покинуть наш мир, — повисла долгая пауза, тяжёлая, наполненная невысказанными вопросами. — Ты действительно через неделю уйдёшь? — перед самой дверью всё же спросил Камиль, и в этом вопросе звучала не просто любознательность, а мольба — тихая, почти беззвучная, но оттого ещё более пронзительная.

Открываю дверь и вхожу, а ирлинг остаётся стоять за порогом, будто граница комнаты была для него не просто линией на полу, а чем-то большим — чертой, которую он не имел права переступить без разрешения. Смотрит, ожидая ответа, и в его взгляде столько по-мальчишески затаённой надежды, что сердце сжимается — так сильно, что на мгновение становится трудно дышать. Сдерживаю улыбку, чтобы не выдать своей нежности, и говорю:

— Заходи, поговорим без лишних ушей.

— Я не могу, — отступает на шаг, и в этом движении читается не отказ, а страх — страх сделать что-то не так, нарушить неписаные правила, которые теперь встали между нами, как ледяные стены.

— Прекрати, — хватаю за руку и втягиваю в покои, и от этого резкого, почти дерзкого жеста он вздрагивает, но не вырывается. — Я воспитана по-другому. Да и, проведя столько времени вместе, глупо следовать вашим странным законам. Присядем? — указываю на кресла у кофейного столика, и дерево кресел потемнело от времени, но сохранило тепло рук тех, кто сидел в них раньше.

Неуверенно проходит и садится на ближайшее кресло — не расслабленно, а так, будто готов в любой момент вскочить и уйти. Опускаюсь во второе, и кресло принимает меня мягко, словно знает, что мне нужно хоть немного опоры.

— Сложно вести себя с тобой как раньше, но и перестроиться не получается, — признаётся он, глядя куда-то в сторону, будто слова легче произносить, не глядя в глаза.

— Просто будь собой, — даю простой совет, и в нём — вся моя просьба, вся моя надежда. — Я веду себя так же, как и раньше. Если присмотришься, то поймёшь, что, притворяясь парнем, я была такая же, как и сейчас. Что касается твоего вопроса, — решаю вернуться к прежней теме, — я не знаю. Остаться здесь или вернуться домой. Я ещё не решила.

— Что может повлиять на твоё решение? — спрашивает он, и голос звучит ровно, но в нём слышится напряжение — как в туго натянутой струне, которая вот-вот задрожит.

— Многое, — нагло вру, и ложь ложится на язык непривычно горько, как недозрелая ягода. — Надо знать, что меня ждёт, если останусь. Где буду жить? Чем заниматься? — какая же всё это ложь. Но сказать правду язык не поворачивается. Не могу сказать, что моё решение зависит полностью от него, что каждый его взгляд, каждое слово, каждый жест теперь взвешиваются в моих мыслях, как золото на весах судьбы.

— Жить ты можешь во дворце… — начинает он, и в этих словах слышится не просто предложение, а попытка удержать меня, зацепиться хоть за что-то.