Просыпаюсь в холодном поту — будто из сна меня вытолкнула чья-то невидимая рука, и реальность обрушилась тяжёлым, плотным покрывалом. Ночная сорочка прилипла к спине, ткань стала неприятно липкой, а воздух в комнате казался густым и неподвижным, словно застывшим в ожидании чего-то. Сердце бешено колотится, отдаваясь гулкими ударами где-то в висках, и каждый удар будто выкрикивает: «Это был сон, всего лишь сон!» Но он был такой реалистичный, что реальность казалась теперь чуть менее настоящей, чем тот придуманный кошмар.

На негнущихся ногах сползаю с кровати — пружины тихо скрипят, будто тоже устали от моих тревожных ночей — и плетусь в купальню, оставляя за собой едва заметный след на холодном полу. Ранение ноет тупой, въедливой болью, но я не обращаю на него внимания: физическая боль — это просто шрам на теле, а вот душевная… Она всё ещё свежа, словно рана, которую трогают снова и снова. И её не заглушить ни одним, даже самым сильным зельем — она живёт внутри, холодная и упрямая, как лёд в глубине колодца.

Скидываю ночное одеяние и погружаюсь в ванну, включая тёплую воду. Струи льются с тихим, успокаивающим шумом, разбиваясь о поверхность и поднимая лёгкие брызги, которые оседают на коже крошечными жемчужинами. Тёплая вода смывает с меня остатки сна, но не может смыть воспоминания — они держатся крепче, чем грязь, въевшаяся в кожу после долгого пути. Заворачиваюсь в полотенце — мягкое, пушистое, оно обнимает, как заботливые руки, и на миг становится легче. Вхожу в комнату. За окном ещё ночь — чёрная, густая, разбавленная лишь редкими звёздами, похожими на холодные искры. Спать уже не хочется: внутри всё натянуто, как тетива лука, готовая сорваться от малейшего прикосновения. Одеваюсь быстро, почти машинально, и выхожу в коридор.

Куда идти? Решение приходит мгновенно, словно кто-то шепчет на ухо: давно пора пообщаться с Димитрисом.

Сворачиваю в нужном направлении и иду в сторону подвала. В замке темно и тихо — эта тишина не спокойная, а насторожённая, будто стены сами прислушиваются к каждому моему шагу. Обрывки сна ещё мелькают в воспоминаниях, как тени, скользящие по углам, но я отмахиваюсь от них, стискивая зубы, и настраиваюсь на серьёзный разговор. У входа стоят два стража — их силуэты едва различимы в полумраке, бронзовые пластины доспехов тускло поблёскивают в свете факелов. Они пропускают без единого вопроса — привыкли видеть меня в самых неожиданных местах и в самое странное время. Вручают факел — его пламя вздрагивает, отбрасывая неровные, пляшущие тени на стены, — и закрывают за мной дверь тяжёлым, глухим звуком, похожим на вздох. Не стала заострять на этом внимание и начала спускаться по крутой каменной лестнице.

Пока дошла до последней ступени, мой запал поутих. Демон наверняка спит. Ночь на улице, все спят — это мне не спится, будто внутри меня крутится невидимое колесо, не давая остановиться. Что я приду и разбужу его? Чтобы что? Начать воспитывать? Даже в голове это звучит странно, почти нелепо.

Шла по мрачному, прохладному коридору, вдыхая запах сырости и старого камня, и подумывала повернуть назад. Этот подвал отличался от того, что был у нас в поместье: там камеры располагались друг напротив друга, как два ряда молчаливых свидетелей чужих страданий. Здесь же пять камер с решётчатыми дверями выстроились по одной стороне, а противоположная была просто глухой стеной, холодной и безразличной. Освещая путь дрожащим светом факела, дошла до последней двери. На полу виднелась лежанка из соломы, на ней кто-то лежал — скорее всего, Димитрис, остальные камеры были пусты, их тёмные провалы смотрели на меня, как пустые глазницы.

Воткнула факел в специальный держатель — пламя на миг вспыхнуло ярче, будто возмутилось от резкого движения, — и опустилась на пол. Села, облокотившись на противоположную стену, чувствуя, как холод камня пробирается сквозь ткань платья. Смотрела на силуэт за решёткой и вспоминала, как в детстве спустилась в подвал нашего поместья. Он никогда не охранялся: мама говорила, что не нужно охранять то, чем не пользуешься. Я заглянула в него из любопытства — мне хотелось почувствовать себя исследовательницей, покорительницей тайн. Было интересно посмотреть на заброшенные казематы, послушать, как эхо повторяет мои шаги. Каково же было моё удивление, когда в самой дальней камере я обнаружила существо. Так же, как и Димитрис, он лежал на соломе, свернувшись, словно пытался стать меньше, незаметнее. Когда я подошла ближе, он кинулся к решётке — стремительно, яростно, чудом не зацепив меня. Я тогда знатно перепугалась: он рычал, как дикий зверь, и орал что-то нечленораздельное, слова сливались в один сплошной, пугающий вой. Папа позже рассказал, что этот мужчина пытался убить маму и чуть не убил его самого. Вот мама и выбрала ему такое наказание. Эти горящие безумием глаза ещё долго преследовали меня в кошмарах, и после этого подвал стали закрывать на ключ.

— Долго собираешься там сидеть и молчать? — вывел меня из задумчивости голос Димитриса. Он звучал не раздражённо, а скорее устало, как у человека, который слишком долго ждал хоть какого-то разговора.

— Думала, ты спишь. Решила подождать утра, — пояснила своё странное поведение, и слова прозвучали нелепо — ведь здесь, в этом каменном мешке, не было ни утра, ни вечера, ни дня.

— Если ты вдруг не заметила, тут нет окон. Здесь постоянная ночь. Я давно выспался. Можно сказать, только этим и занимаюсь, — усмехнулся он, и в этом смешке не было веселья — только горькая ирония. — Даже не знаю, сколько я здесь уже нахожусь.

— Пятые сутки, — зачем-то ответила я, будто цифры могли что-то изменить.