Приподнимаюсь на локтях — и тут же вспоминаю о ранении: боль вспыхивает острой, колючей молнией, пронзая спину, будто кто-то вонзил в неё раскалённую иглу и медленно проворачивает. Падаю обратно, застонав от боли, и в глазах темнеет, мир на мгновение рассыпается на чёрные пятна, как прожжённая ткань.

— Слава богине, ты очнулась! — слышу взволнованный голос Луизы — в нём столько облегчения, что оно звучит почти как молитва. Рядом звенит стекло — тонкий, хрупкий звук, в котором слышится и спешка, и страх, и надежда. Губ касается прохладное стекло склянки; покорно выпиваю зелье, и его горьковатый, травяной вкус оседает на языке, а боль начинает отступать, не сразу, а по миллиметру, как лёд, который тает под тёплым дыханием.

— Я так боялась, что богиня вернёт тебя в твой мир, — быстро щебечет Луиза, и в её голосе дрожит та особая дрожь, которая бывает, когда человек долго сдерживал слёзы и теперь не может остановиться. — Ты долго не просыпалась. Бернар распорядился перенести тебя в твои покои, когда не смог тебя разбудить. Он рассказал, что было на совете и ваш разговор в повозке. Это так невероятно… Трудно поверить. Но теперь многое становится понятным. В том числе и твои поверхностные знания о мире, твоё поведение и непонятные слова, изредка проскакивающие в разговорах.

— Я не хотела вам врать, — пришла и моя очередь оправдываться, и слова выходят тихо, осторожно, как будто каждое из них может ранить. — Вы чудесная и очень добрая, но и правду говорить я боялась.

— Я всё понимаю и совсем не сержусь на тебя, — она ласково, почти по-матерински погладила меня по волосам, и от этого простого жеста внутри что-то дрогнуло, как струна, которую тронули слишком нежно. — Спасибо тебе за всё. Никогда не устану благодарить тебя.

— Не стоит, — отвечаю, и голос звучит чуть твёрже: боль действительно отступила, настой сделал своё дело. Я поднимаюсь, медленно, проверяя каждую мышцу, каждый сустав, будто заново учусь владеть собственным телом.

— Ты, наверное, голодна. Приказать подать обед? — Луиза смотрит на меня с такой заботой, что становится неловко — будто я не спасительница мира, а ребёнок, которого нужно накормить, укрыть и уложить спать.

— Обед? — удивляюсь, пытаясь посчитать, сколько прошло времени, но мысли путаются, как нитки в забытом клубке.

— Да. Через час будет время обеда. После совета ты проспала почти сутки, — поясняет Луиза, видя мой растерянный вид, и в этом «почти сутки» столько времени, что оно кажется не просто долгим, а почти нереальным — будто целый мир успел прожить без меня ещё один маленький цикл.

— Долго, — озвучиваю свою мысль, и слово звучит сухо, почти без эмоций, но внутри оно отзывается эхом: столько всего произошло, столько всего нужно успеть, а я потеряла целые сутки. — Тогда я, пожалуй, приведу себя в порядок и спущусь в столовую.

— Тогда я пойду. Не буду тебе мешать, — не успела я ответить, как Луиза выскользнула за дверь — тихо, почти бесшумно, как тень, которая не хочет мешать свету.

Достаю из ящика прикроватной тумбы листок бумаги и карандаш. Дерево под пальцами шероховатое, привычное, и это ощущение реальности помогает собраться. Времени мало, и надо как можно быстрее решить все вопросы. Набрасываю список нужных для зелья ингредиентов — пишу быстро, почти не задумываясь, слова ложатся на бумагу, как следы на мокром песке: чёткие, но готовые исчезнуть в любой момент. Прячу листок в карман, словно он — не просто список, а маленький ключ к чему-то важному, и направляюсь в купальню. Хочется умыться, смыть с себя усталость, боль и чужие взгляды, и привести мысли в порядок. Надо продумать разговор с королём и королевой — что-то мне подсказывает, он будет не из лёгких, как переход через горный перевал в метель: холодно, скользко и неизвестно, где ждёт обрыв.

Вошла в столовую — и воздух здесь был другим: густым, насыщенным запахами свежей выпечки, пряных трав и горячего мяса, и в нём витало то особое напряжение, которое бывает, когда все ждут чего-то важного, но не решаются заговорить первыми. Вся королевская чета была в сборе. Луиза, как всегда, светилась лучезарной улыбкой — в ней было столько света, что казалось, она сама излучает тепло. Бернар был суров, но из глаз ушли недовольство и злость — не исчезли совсем, а будто спрятались в тень, ожидая своего часа. Самюэль, как всегда, смотрел на всё как на представление — с лёгкой, едва заметной усмешкой, будто мир был для него театром, а все вокруг — актёрами. Камиль был рад меня видеть — об этом говорила его тёплая улыбка, в которой было столько облегчения, что оно почти переливалось через край.

— Приветствую всех, — слегка склоняю голову. Этикет никто не отменял, и даже в такие моменты формальности служат якорем, удерживающим мир от хаоса.

Все расселись по местам и принялись за еду — вилки и ложки тихо звенели о фарфор, и этот привычный, домашний звук на мгновение делал всё происходящее менее страшным, менее судьбоносным.

— Как прошёл разговор с богиней? — первым нарушил молчание король. Его голос звучал ровно, но в нём слышалось напряжение — как в туго натянутой струне, которая вот-вот задрожит.

— Лучше, чем я ожидала, — улыбаюсь мечтательно, но эта мечтательность обманчива: мысленно я уже готовлю зелье, раскладываю ингредиенты по полочкам, прикидываю, где достать редкие травы и как убедить короля и королеву на то, что мне нужно.

— Вот как? Она всем довольна? — продолжал допрос Бернар, и в его взгляде читалось не просто любопытство, а тревога человека, который поставил на кон слишком многое и теперь боится, что ставка не сыграет.