Остановилась у повозки, глубоко вздохнула, смотря в небо. Оно было высоким, бескрайним, промытым до звона — таким, что казалось, протяни руку и зачерпнёшь ладонью эту синеву, как воду. Где-то на самом краю горизонта плыли облака — медленно, торжественно, будто тоже знали, что сегодня мир изменился, и не торопились, давая новому времени время укорениться. Кажется, моя миссия подошла к концу. На душе легко — легко, как бывает после долгой лихорадки, когда болезнь отступает и ты впервые делаешь полный вдох, понимая, что снова дышишь. А на сердце тяжесть и грусть, и они не уходят, а сидят внутри, как две птицы на одной ветке — одна смотрит в завтра, другая в вчера, и обе не взлетают. Настало время принимать решение. Как же тяжело. Лёгкость и тяжесть внутри меня сплетались, как корни двух деревьев, выросших слишком близко друг к другу, — не разорвать, не разделить, приходится нести обе. Взглянула последний раз на небо — будто просила его запомнить, каким оно было сегодня, каким красивым, каким чужим и родным одновременно, — и залезла в повозку.

Действие зелий заканчивалось. Рана начинала ныть всё сильнее — тупо, настойчиво, будто кто-то медленно, методично вкручивал в спину раскалённый гвоздь, и с каждым вдохом боль усиливалась, пульсируя в такт сердцу. Приняла новую порцию обезболивающей настойки — склянка была прохладной, и пальцы, обхватившие стекло, дрожали мелкой, едва заметной дрожью, которая выдавала то, что голос и лицо старались скрыть. Жидкость обожгла горло, но привычно — травяной, горьковатый жар разлился по телу, и боль начала отступать, неохотно, шаг за шагом, как побитый, но не сдавшийся враг. Легла, удобнее устраиваясь на шкурах, и они приняли меня мягко, бережно, как руки, которые знают, что к ним прикасается кто-то раненый. Закрываю глаза, готовясь к встрече с мамой и богиней Азазель, и темнота под веками кажется не пустой, а наполненной ожиданием, как тишина перед звонком.

— Кхм-кхм, — слышу покашливание. Мягкое, деликатное, но от этого не менее вторичное. — Мы можем поговорить? — моё уединение нарушил король Бернар.

— Если не долго, я немного устала, — открываю глаза, поворачивая голову на бок, и от этого движения повозка качнулась, как лодка на мелкой волне.

Ирлинг присаживается у противоположной стенки повозки. Садится не как садится король — без раскидистости, без барской уверенности, а как человек, который пришёл с вопросом и не знает, как его задать. Уставился изучающе на меня, облокотившись о стенку повозки, и в этом взгляде, обычно холодном и расчётливом, сейчас читалось что-то другое — не любопытство, не подозрительность, а скорее растерянность человека, который только что обнаружил, что карта мира, по которой он шёл всю жизнь, оказалась неполной.

— То, что ты рассказала там, — кивнул головой в сторону шатра, и этот кивок был тяжёлым, медленным, словно он до сих пор не мог поверить в то, что слышал. — Это правда? — скептически приподнимаю бровь, и он, уловив это, торопится уточнить. — Я имею в виду твою планету и вашу жизнь там, — быстро объясняет смысл заданного вопроса, и в этой спешке столько неловкости, что почти смешно — могучий король, который не знает, куда деть руки, и говорит так, будто боится, что слова разлетятся, не долетев до смысла.

— Правда, — отвечаю односложно, не потому что хочу закрыть тему, а потому что за этим словом стоит столько правды, что если начать её разворачивать, не хватит ни повозки, ни дня, ни сил.

— Как в такой жестокости ты смогла вырасти такой доброй? — было видно, как ему неудобно и дискомфортно обсуждать эту тему. Слова выходили неровно, с трудом, будто он подбирал их наугад, как ключи к замку, который никогда не видел. Его пальцы теребили край рукава — жест, который я бы никогда не ожидала от этого человека, и от этого жеста Бернар стал вдруг не королём, а просто мужчиной, который пытается понять то, что не укладывается в голове.

— Я росла в любви и заботе. Я родилась после отмены рабства, — поясняю спокойно, и голос мой звучит ровно, без вызова, без жалости к себе — просто факт, как описание погоды в день, который давно прошёл. — Моя мама была избрана богиней для спасения моего мира, как я для вашего, — добавляю, и в этих словах звучит тихая гордость, смешанная с грустью, как вино с горечью.

— Мир восстановлен. Что ты будешь делать теперь? — продолжает пристально смотреть мне в глаза, словно ищет ответ на заданный вопрос — не тот, который произнёс, а тот, который на самом деле его тревожит и который он пока не решается озвучить.

— Не знаю, — пожала плечами для большей убедительности, и плечи при этом оказались тяжёлыми, будто на них лежал не просто жест, а вся неопределённость, которая сжалась в этих двух словах. — У нас с Азазель был уговор. Как только я спасу ваш мир от войны, Азазель вернёт меня домой к моей семье.

— Ты уйдёшь? — встрепенулся король, и это «встрепенулся» было таким неожиданным, таким неподдельным, что я невольно посмотрела на него внимательнее. Его плечи дёрнулись, спина выпрямилась, а в глазах мелькнуло что-то похожее на страх — не за себя, а за... за что? За Камиля? За свою семью? За мир, который только что начал налаживаться и мог снова разрушиться? — Как скоро? — что-то он занервничал. Слова заторопились, наползая друг на друга. С чего бы это? Странная реакция для того, кто на дух меня не переносит.

— Не знаю, — вновь повторяюсь, и это «не знаю» звучит уже не как признание неопределённости, а как признание собственной растерянности, потому что правда в том, что я действительно не знаю, и от этого «не знаю» внутри всё сжимается. — Я ещё не решила. У меня есть несколько незаконченных дел.