Мы позавтракали — нехотя, через силу, но кусок пирога возвращал немного тех сил, что утекли сквозь пальцы, как вода сквозь песок. Луиза следила за каждым моим движением с тихой, ненавязчивой заботой, то и дело пододвигая блюда ближе, будто боялась, что я забуду про еду, потерявшись в собственных мыслях. После завтрака я приняла ванну — горячая вода обнимала тело, и от этой ласки боль на мгновение притихла, растворившись в тёплых объятиях пара. Мышцы, скованные напряжением последних дней, наконец расслабились, и я позволила себе несколько минут просто лежать, закрыв глаза, слушая, как капли воды стучат по краю купели, как монотонно и успокаивающе, как детские колыбельные.

Лекарь поменял повязку — его пальцы двигались уверенно, привычно, но каждое прикосновение к ране отдавалось тупой, ноющей болью, которая отзывалась где-то глубоко внутри. Он отдал целую сумку со всем необходимым — она была увесистой, туго набитой, и от неё исходил резкий, травянистый запах, будто кто-то собрал в один узел целый луг. Все пузырьки были подписаны аккуратным, ровным почерком: «от боли», «кровоостанавливающее», «для сил», «противовоспалительное». Предусмотрительно с его стороны — в дороге будет не до разгадок, что где.

От Луизы узнала, что Димитрис остался жив. Потерял глаз, но выжил. Услышав это, я не знала, что чувствовать — облегчение или разочарование. Наверное, и то и другое, в равных долях, смешанных, как кровь с ядом. Сейчас он в подвале под стражей — там, где нет солнца, нет ветра, нет стрелы, нацеленной в чужую спину. Ему оказали помощь и закрыли в камере, за тяжёлой дверью, которая отделяла его от мира, как незажившая рана отделяет живую плоть от мёртвой. Что будет с ним дальше, Бернар решит после того, как вернётся — и в этом «после» было столько неопределённости, что думать о нём не хотелось.

Прощались мы на площади у дворца — утро было серым, низким, небо затянуло плотной пеленой облаков, и от этого всё вокруг казалось приглушённым, будто мир решил спрятать краски до лучших времён. Воздух пах дождём, который ещё не решился пролиться, и мокрой листвой, и дымом из кухонных труб, и чем-то ещё — прощальным, что трудно уловить, но легко ощутить. Камиль стоял у повозки, и в его лице боролись тревога и попытка выглядеть спокойным, и эта борьба делала его моложе, уязвимее. Он пожелал нам удачи — голос его прозвучал ровно, но в этом «удачи» было столько невысказанного, что слова едва вмещали всё, что он хотел сказать. Я обняла его — крепко, отчаянно, будто это объятие могло удержать время, задержать его, заставить течь медленнее. Шепнула, что буду скучать, и почувствовала, как он замер, как его плечи напряглись, а потом расслабились, и на скулах вспыхнул румянец, яркий, заметный даже в этом сером утреннем свете. Чем сильно смутила — и это смущение было таким искренним, таким трогательным, что на мгновение стало теплее, будто сквозь облака пробился один-единственный луч.

Залезла в повозку — внутри было устлано соломой и шкурами, мягко, как в гнезде, и от звериных шкур исходил тёплый, мускусный запах, который одновременно успокаивал и напоминал о том, как далеко от дома я оказалась. Мы двинулись в путь — колёса заскрипели по мостовой, и этот скрип показался мне прощальным, как последний аккорд затянувшейся песни. Один страж управлял повозкой — его спина была прямой, непоколебимой, и от неё веяло той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших делать своё дело без лишних слов. Остальные, включая короля, передвигались верхом — их кони шли ровно, мерно, и стук копыт по дороге звучал как сердцебиение, размеренное и неотвратимое.

Сделали привал на ужин — небо к тому времени потемнело, налилось чернилами, и первые звёзды проступили сквозь него, робкие, мерцающие, будто не решались загореться по-настоящему. Костёр бросал на лица рыжие, пляшущие отблески, и в его свете все казались моложе, проще, будто огонь стирает титулы и различия, оставляя только людей у огня. Поели быстро, молча, экономя слова, как экономят свечи в долгую ночь. Я спала — провалилась в сон мгновенно, и он принял меня бережно, укутал темнотой, в которой не было ни боли, ни страха, ни тревоги, только тишина, глубокая и бездонная. А остальные всю ночь провели в седле — их тени скользили по дороге, тихие, незаметные, как тени облаков, и только тихое фырканье коней нарушало тишину.

К рассвету мы прибыли на место. Небо на востоке уже наливалось светлым розовым, и первые лучи падали на траву, высвечивая каждую каплю росы, делая её похожей на россыпь мелких алмазов. Воздух был прохладным, прозрачным, и в нём пахло чем-то новым — не лесом, не полем, а чем-то пограничным, словно сама земля здесь знала, что находится на стыке миров, и несла в себе отпечаток всех четырёх территорий сразу.

Нас встречала многочисленная стража драконов. Сорок существ располагались по периметру шатра — они стояли неподвижно, как высеченные из камня, и в их глазах читалась та спокойная, древняя сила, которая не нуждается в демонстрации. Их доспехи отливали тусклым бронзовым блеском, и в утреннем свете казалось, будто они не выкованы, а выросли из самой земли, как часть этого места. Шатёр был внушительных размеров — с приличную комнату, и его полотнища, тёмно-синие, с серебряным шитьём, колыхались от лёгкого ветра, будто живое существо, дышащее в такт с миром. В отдалении, на территории драконов, располагался вооружённый отряд — их силуэты вырисовывались на фоне светлеющего неба чёткими, грозными контурами, и само их присутствие говорило больше любых слов: мир будет — или не будет никому. Марен хорошо подготовился, и от этой основательности, от этого спокойного, всеобъемлющего расчёта становилось одновременно спокойно и не по себе.