В глаза бьёт солнечный свет — яркий, безжалостный, будто сотканный из тысяч золотых игл. Он режет зрачки, заставляет часто моргать, пытаясь привыкнуть к этой слепящей реальности. Мир вокруг расплывается в дрожащих контурах, а потом медленно, неохотно обретает чёткость.

— Очнулась, наконец! Ты что творишь?! — звучит совсем не добрый голос богини. В нём — не просто раздражение, а тяжёлый, густой гнев, в котором смешаны страх и усталость.

Поднимаюсь с земли и сажусь в кресло. Знакомое место, однако. Резные подлокотники, обивка из тёмно-синего бархата, поблёкшего от времени, но всё ещё хранящего остатки былой роскоши. Здесь пахло озоном и чем-то терпким, словно после грозы, когда воздух становится густым и звенящим.

— Что я сделала? — искренне не понимаю её гнева, и собственный голос звучит непривычно тихо, будто силы ещё не вернулись, а слова проваливаются в пустоту.

— Ты ещё спрашиваешь? Я тебя туда зачем отправила? Чтоб войну остановить. А ты что? Решила с жизнью проститься? — негодовала Азазель. Её фигура казалась размытой, как мираж: то ли из-за слепящего света, то ли из-за того, что взгляд ещё не мог удержать чёткие очертания.

— Я не могла поступить иначе, — стала возмущаться я в ответ, и в груди поднималась горячая волна протеста. — Я что, по-твоему, должна была позволить Луизе умереть?

— Да. Твоя жизнь важнее, — от её ответа я потеряла дар речи. Сижу, хлопаю глазами, а внутри всё сжимается от нелепости этих слов. — Не смотри так на меня. Я не желаю ничьей смерти, но в данном случае твоя жизнь дороже.

— Я такая, какая есть! — психанула окончательно, и голос мой зазвенел, как натянутая струна. — Другой уже не стану.

— Ладно, успокойся, — пошла она на мировую, и в этом «ладно» слышалась не столько уступка, сколько усталость от бесконечных споров.

— Можно мне с мамой попрощаться? — робко поинтересовалась я, и этот вопрос прозвучал почти шёпотом, будто я боялась спугнуть хрупкую надежду.

— С ума сошла?! — вновь взвилась богиня, и её силуэт на мгновение вспыхнул ослепительным ореолом, будто сама ярость придавала ей света. — Ты ещё жива.

— Правда? Тогда что я тут делаю? — удивилась и обрадовалась одновременно, и эта радость была острой, как лезвие: она резала страх, но могла и поранить саму меня.

— Хотела поговорить, узнать, как обстоят дела, — закинула она ногу на ногу, и движение это было нарочито небрежным, будто она пыталась скрыть, насколько ей небезразлично.

— А вы что, не следили за мной? — искренне удивилась я, и в этой наивной прямоте было что-то детское, давно забытое.

— Нет. Времени не было. Сначала успокаивала твою мать. Потом встречалась с другими богами. Во вселенной опять назревает проблема, — честно призналась богиня, и в её голосе впервые проскользнула нотка уязвимости. — Только вернулась, решила глянуть, чем ты там занимаешься. И что я увидела? Вы с демоном решили самоустраниться, — выплюнула с раздражением, и в воздухе будто запахло грозой. — Опоздай я хоть на минуту, и ты действительно бы умерла. Мне пришлось подпитать тебя жизненными силами, чтоб ты дожила до прихода лекаря.

— Спасибо вам большое, — искренне поблагодарила, впервые по-настоящему осознав, что могло произойти. Стало не по себе — холодок пробежал по спине, как ледяная капля, упавшая за воротник.

— Да не за что. Это и в моих интересах тоже, — отмахнулась Азазель, но в этом небрежном жесте я уловила тень заботы, которую она не хотела показывать.

— Ну а теперь рассказывай, как обстоят дела?

— С самого начала, подробно или только суть? — решила уточнить, чувствуя, как мысли путаются, словно нитки в спешно брошенном клубке.

— Давай только суть. Я всё-таки старая женщина, могу и не пережить подробности твоих похождений и подвигов, — хмыкнула богиня.

Я скептически её осмотрела: в её глазах плясали искорки, а в уголках губ пряталась едва заметная улыбка.

— Что? Мне правда много лет. Может, я немного и преувеличила, но расстраиваться всё же не хочу, — подмигнула она, и напряжение, сковывавшее плечи, чуть ослабло.

— Если кратко, то через два дня состоится совет королей, и на нём, я надеюсь, будет подписан мирный договор, — ответила лаконично, и каждое слово звучало как камень, аккуратно положенный в стену, которая должна была удержать мир от распада.

— Даже так? Не ожидала, что ты так быстро справишься. Эм потребовалось больше времени, — удивлялась богиня, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на гордость.

— Так в нашем мире и проблема была гораздо серьёзнее, — заступилась за маму, и голос мой звучал твёрже, чем я себя чувствовала.

— Тут ты права, — согласилась богиня, и это простое признание стоило дороже любых похвал. — Тогда тебе пора. Встретимся через два дня, — она потянулась ко мне рукой, и воздух вокруг её пальцев замерцал, словно в нём кружились невидимые искры.

— Подождите, — отпрянула, и движение вышло резким, почти испуганным. — Вы обещали, что, как только я всё решу, вы меня можете вернуть домой.

— Да, и я сдержу своё слово. Если ты захочешь вернуться, то я верну тебя, — парировала Азазель, и в этих словах не было ни угрозы, ни обещания — только спокойная констатация факта.