Подходит к концу четвёртый день пути. Солнце садилось всё раньше, и сумерки наступали стремительно, будто кто-то дёргал за невидимую нить, затягивая день в тугой узел. Остались всего сутки. С одной стороны, хотелось быстрее вернуться в цивилизацию — к тёплым стенам, к мягкому ложу, к тишине, которая не прерывается шорохом листвы и криком ночной птицы. С другой — очень боялась. По возвращении Камиль узнает, что я девушка. Не знаю, как он отреагирует. Обрадуется или огорчится. Сейчас нам так легко общаться, а что будет потом? Останется ли наше общение таким же лёгким и беззаботным, или между нами вырастет стена из неловкости, из тех самых «правил», которые никто не озвучивал, но все почему-то знали?

Мы остановились на ночлег. Здесь, на территории ирлингов, воздух будто становился чище, прозрачнее — в нём не витало той напряжённой, колючей угрозы, которая ощущалась на землях демонов. Можно было не беспокоиться о нападении: на границах выставлены патрули, и их присутствие чувствовалось незримо, как тень стража у двери. Пока Кам занимался ужином — ловко разводил огонь, чистил рыбу, бросал в котелок травы, — я сбежала помыться.

Вода в ручье была ледяной, но именно эта резкая, отрезвляющая прохлада казалась сейчас необходимой — будто она могла смыть не только дорожную пыль, но и тяжесть последних дней. Быстро ополоснувшись, надела штаны и рубашку. Теперь, когда стратегически важные места прикрыты, можно заняться волосами, а уж потом затягивать себя в эту ненавистную ткань. Кажется, что с каждым днём она мешает мне дышать всё больше — или мне это только кажется? Ткань грубовата, жёсткая, будто специально создана, чтобы напоминать: ты здесь чужая. Встряхиваю руками волосы — они рассыпаются тяжёлыми волнами, тяжёлые от влаги, и на мгновение я чувствую себя почти свободной. И тут слышу голос Камиля за спиной.

— Ужин готов, хватит уже… — вздрагиваю и оборачиваюсь. Он замирает на полушаге, будто налетел на невидимую стену. — Ты… это… ты… — он теряет дар связно мыслить. Смотрит, и его глаза всё больше расширяются, словно мир вдруг стал шире, чем он мог себе представить. — Ты… — делает очередную попытку высказаться, слова спотыкаются друг о друга и падают, не долетев до смысла. Прерываю метание его мыслей.

— Да. Я девушка. Ксения, — представляюсь своим настоящим именем, и в этом простом произнесении собственного имени звучит что-то окончательное, как щелчок замка.

Кам молчит. Тишина становится густой, почти осязаемой — в ней слышно, как потрескивают угли в костре, как где-то далеко кричит ночная птица, как ветер шевелит траву. Я с радостью запихиваю ткань в сумку — раз уж теперь в ней нет необходимости. Волосы тоже оставляю распущенными — пусть лежат, как хотят, пусть путаются, пусть живут своей жизнью. Беру так и не пришедшего в себя Камиля за руку — ладонь у него тёплая, чуть шершавая от дороги и работы, и в этом ощущении столько привычного, столько родного, что на сердце становится чуть легче. Веду к костру. Он повинуется, так и не сказав ни слова. Протягиваю ему рыбу — берёт машинально, пальцы сжимаются вокруг куска, но взгляд по-прежнему прикован ко мне. Сажусь и приступаю к еде. Кам так и стоит с рыбой в руках.

— Отомри уже и садись есть, — пытаюсь привести его в чувства, и голос звучит нарочно бодрее, чем я себя чувствую.

— Как я раньше не заметил? — наконец произносит первые слова и садится, будто ноги больше не держат его в вертикальном положении.

Всё время, пока мы ели, он не сводил с меня взгляда — не нагло, не бесцеремонно, а так, будто пытался сложить заново все кусочки мозаики, которые раньше казались ему бессмысленными. Я молчала, давая парню время свыкнуться с новой реальностью. Поела и хотела лечь спать.

— Тебе не жёстко спать на земле? Может, подстелить что-то? — стал суетиться он, и в этой неловкой заботе было столько искренности, что я улыбнулась.

— Мы так спим уже которую ночь, — улыбаюсь проявлению его заботы, стараясь не выдать, как приятно мне это внимание.

— А, ну да, — понимает, что сглупил, и слегка краснеет — румянец ползёт по скулам, делая его моложе, почти мальчишеским.

Проваливаюсь в царство Морфея быстро, но и просыпаюсь на рассвете — небо ещё серое, плотное, как влажный холст, и первые лучи солнца едва пробиваются сквозь него. Камиль ещё спит — дыхание ровное, лицо расслабленное, и в нём столько покоя, что жаль его тревожить. Думаю, он-то как раз заснул только под утро — слишком много мыслей кружилось в его голове, чтобы сон пришёл легко. Не стала тревожить. Ушла ловить завтрак.

Кам проснулся, когда рыба была почти готова — запах дыма и жареной рыбы разбудил его быстрее любого крика. Сразу вскочил на ноги, будто стыдился, что проспал.

— Надо было разбудить. Я бы сам всё сделал, — говорит удивлённо, и в голосе слышится обида на самого себя.

Удивлённо вскидываю бровь.

— Добывать пропитание — это мужское дело, — поясняет, и я захожусь хохотом — звонким, искренним, и он разносится по поляне, распугивая утреннюю тишину.

— Ты серьёзно? Мы всегда занимались этим по очереди, — говорю, вытирая выступившие от смеха слёзы.

— Я же не знал, — говорит виновато, и в этих словах столько растерянности, столько желания всё исправить, что мне становится его жаль.

— Расслабься уже. Помнишь день, когда мы только выдвинулись в путь? — спрашиваю, подавая рыбу. Кивает, принимая кусок. — Какой была бы наша поездка, если бы ты узнал тогда? — задумывается, взгляд уходит куда-то вдаль, туда, где дорога ещё только начиналась.