Полина

Мы едем в тишине. Смотрю в окно, но фокус расплывается, все кажется нереальным и плоским. Ян крепко держит руль. Сидит напряженно и периодически поглядывает на меня, будто боится, что я открою дверь и выйду на ходу.

В голове гул. Полина. Алина. Кто я?

Полина — это мой дедушка. Это любящие руки, родной запах детства, ароматные блины по утрам и веселые рассказы о моих детских шалостях. Теперь я знаю, что это все ложь. Но это — мое. Что бы там ни было.

Алина — это Высоцкие. Их идеальный мир, их миллионы, их боль, их потерянная девочка. Все чужое. Не мое.

— Я… я останусь Полиной, — говорю я тихо каким-то чужим голосом. — Мое имя Полина.

Ян не задает вопросов. Не спорит. Просто кладет свою ладонь на мое бедро и аккуратно сжимает.

Я смотрю на пролетающие мимо серые многоэтажки. В каждой — своя жизнь. У кого-то она есть. У меня — пока нет.

Ян долго молчит, сосредоточенно глядя на дорогу, а потом я замечаю, как уголок его рта едва заметно дергается вверх. Мы тут вроде хороним мое прошлое, а ему весело.

— Чему ты улыбаешься?

— Думаю, — отзывается он, не отрывая взгляда от лобового стекла. — Мой мозг устроен так, что я не могу не сопоставлять данные. Профдеформация, извини. Я тут только что пересчитал все даты и сопоставил факты.

— И к какому аналитическому выводу ты пришел?

— К очень занимательному, надо сказать, — улыбается еще шире.

Кажется, у меня даже нет сил злиться на его неуместное веселье.

— Если ты Полина — тебе восемнадцать. Но если ты — Алина, и тебя украли четырнадцать лет назад в возрасте трех лет… — Ян бросает на меня быстрый, лукавый взгляд. — То чистая математика говорит, что тебе сейчас всего семнадцать.

Я замираю, глупо моргая. Семнадцать? Сердце уходит куда-то вниз.

— То есть… — я пытаюсь сообразить, но мозги скрипят, сопротивляясь.

— То есть я, оказывается, целовался с несовершеннолетней, — серьезным тоном заявляет Ян, хотя в его глазах проскальзывают знакомые искорки веселья.

Вот же зануда. Абсолютный неисправимый системщик. У меня только что с корнем выдрали всю прошлую жизнь, а он тут над моим возрастом глумится.

Я утыкаюсь лбом в прохладное боковое стекло, пряча глупую улыбку.

— Ты невозможный, Ян, — шепчу я в стекло.

— Я просто законопослушный гражданин, — парирует он, и его пальцы переплетаются с моими, прижимая мою руку к его бедру.

— А еще говорил, что я зануда, — усмехаюсь я, чувствуя, как тепло его ладони медленно успокаивает пульс. — И вообще, неприлично обсуждать возраст девушки.

— Да что же тут неприличного? Тебе ведь не добавили год, а наоборот — скинули. Мечта любой женщины.

— Да уж. У меня оказывается не жизнь, а мечта.

Смотрю на его профиль. Ян опять сосредоточен на дороге.

Он ввалился в мою жизнь как наглый квартиросъемщик, а сейчас сидит рядом и держит за руку, пока мой мир летит к чертям. Понятия не имею, почему мне с ним так повезло.

Я сжимаю браслет на запястье. Тот, что подарил Ян. Кожа уже нагрелась от тела. Если бы он знал, что целует семнадцатилетнюю — подарил бы его? Или сбежал?

Кира открывает дверь с таким видом, будто увидела привидение. Замирает на секунду, изучает мое лицо, Яна, стоящего за спиной. Тяжело выдыхает и сгребает меня в охапку. Прижимает к себе так крепко, что еще чуть-чуть и я затрещу.

Ян терпеливо ждет у порога. Моя рука непроизвольно тянется к его ладони, пальцы сами ищут опору. Он тут же перехватывает мою руку, крепко сжимая.

— Ты как, живая? — Кира ставит передо мной кружку, разглядывая с ног до головы.

Я сажусь на тот же стул, где сидела, когда мы пили чай и строили планы. Здесь все по-старому. А я — нет.

— Мало было похищения. Бонусом у меня сегодня отжали одну букву из имени и целый год из паспорта. Вчера я была совершеннолетней Полиной, а сегодня стала малолетней Алиной. Меня будто урезают по частям, Кира. С такими темпами к концу года от меня вообще ничего не останется.

Кира на мгновение замирает с чайником в руках, а потом фыркает, пытаясь скрыть улыбку.

— Ну, знаешь ли, женщинам свойственно преуменьшать свой возраст. Считай это бесплатным омоложением.

Я вскидываю глаза на нее, потом на Яна, который сидит рядом с абсолютно невозмутимым видом.

— У вас что, с Яном один учитель юмор преподавал?

Здесь, среди знакомых чашек и тарелок, под привычный Кирин сарказм, я наконец-то могу просто дышать.

— Рано шутить. Есть нерешенный вопрос. Как нам помочь Михаилу и его дочке? — спрашиваю я.

Чувство вины перед Михаилом не дает покоя. Он спас меня, рисковал собой. А я… я облажалась с фондом.

Ян глубоко вздыхает, потирая затылок.

— Сумма очень большая, но сделаем все возможное.

— Продам квартиру, — говорю я, опуская голову.

Кира тут же давится чаем.

— За двушку в центре можно выручить неплохую сумму, — продолжаю я, глядя на Киру.

— Нет, Поля. Это не вариант. У тебя же с паспортом теперь непонятно что будет, какую квартиру ты собралась продавать?

Я смотрю на нее, сбитая с толку. Что же тогда делать?

— Я сниму свои сбережения под ноль, — Ян достает телефон. — На остальное откроем сбор. Через мои рабочие контакты раскидаем по крупным фондам, подключим знакомых с аудиторией, раздуем шум в соцсетях. Сейчас только огласка сработает быстро.

— Еще чаю? — Кира гремит чайником, стараясь создать хоть какой-то фон нормальной жизни.

Я киваю, хотя вообще ничего не хочется. Достаю свой чудом уцелевший телефон и кладу его на стол экраном вверх. Ни одного уведомления. Никаких «Поля, прости» или «Алина, вернись».

— Они не звонят, — шепчу я, обращаясь скорее к телефону, чем к присутствующим. — Знаешь, Кира, я думала… Если они искали меня четырнадцать лет, то сейчас должны штурмом брать твой подъезд. А от них — тишина.

Кира садится напротив, отодвигая сахарницу. Ее взгляд становится слишком серьезным, взрослым.

— Поль, а ты подумай, каково им сейчас. Николай и Валентина, скорее всего, сидят в своем опустевшем доме и боятся даже дышать в твою сторону, чтобы не спугнуть окончательно. Они дают тебе пространство. Это не равнодушие, это — уважение и понимание.

— Или они просто поняли, что я — не та идеальная девочка из их воспоминаний, — горько усмехаюсь.

— Перестань, — отрезает Ян. Он сидит на табурете, прислонившись спиной к стене, и уже что-то быстро печатает в телефоне. — Ты для них все. Просто вам нужно время.

Я тру лицо ладонями. Время — это роскошь, которой у нас нет. Особенно у дочки Михаила.

А в голове противно зудит «Они не звонят».