Полина

— Ян! — голос срывается на сип. — Скажи ей! Скажи, что они помешались! Ну же!

Ян молча опускает голову.

В гостиной резко выключается звук. В ушах противно звенит, а тело сжимается так, что невозможно сделать вдох.

— Вы с ума сошли? — судорожно глотаю ртом воздух.

Пытаюсь вырвать руки из ее хватки. Но эта хрупкая женщина держит меня на удивление крепко. — Вы бредите! Я не ваша дочь. Я просто потерялась, а дедушка меня нашел. Спас. Тогда, четырнадцать лет назад.

— Морозов не спасал! — стонет Валентина, срываясь на раздирающий горло плач. — Он украл тебя, Полина! Забрал прямо с платформы, когда тебе было всего три года. Он присвоил тебя. Спрятал в глухомани, выдал за свою внучку. Он разрушил нашу жизнь!

— Ложь… — шепчу я, мотая головой. — Это ложь. Мой дедушка… он любил меня. Он пек мне блинчики по утрам. Дул на мои ссадины. Читал сказки перед сном. Он не мог… Он добрый. Вы его не знали. Вы врете!

Я резко поворачиваю голову к Яну. Он сейчас найдет системную ошибку и вернет мне мою реальность.

Ян делает глубокий вдох, отлипает от косяка и медленно подходит к дивану. В его глазах глухая, виноватая тяжесть. И этого взгляда хватает, чтобы все понять без слов.

— Это правда, Поля, — тихо говорит он, опускаясь рядом. — Ты действительно Алина Высоцкая. Есть доказательства. Май нашел архивную запись с камер вокзала. Там четко видно, как Морозов берет тебя на руки и уходит с платформы. Крадет чужого ребенка и исчезает. Ты ведь сама видела фото Полины. Там совсем другая девочка. Мне жаль, что ты узнала именно так.

В груди становится пусто и холодно. Все, чем я жила все эти годы рассыпается в грязную труху. Оказывается, все мое существование — это просто гнусный спектакль, где я… я наивная, сломанная кукла, которой все крутили как хотели.

Человек, которого я считала своим единственным близким, святым и самым добрым на свете, оказался чудовищем, укравшим у меня детство и семью. Высоцкие врали мне в глаза. А парень, которому открыла свое сердце, знал обо всем этом и молчал. Был рядом, смотрел в глаза. Знал, кто я, и держал это в секрете.

Меня все предали, все врали. Играли мной.

— Не прикасайтесь ко мне! — я резко отпихиваю от себя Валентину. Чай расплескивается, пачкая светлый ворс ковра, но мне плевать. — Не смейте меня трогать!

Мне нужно уйти. Прямо сейчас. Вырваться из этого душного, пропитанного ложью склепа. Убежать к Кире или лучше в тот грязный сарай к лягушкам — куда угодно, только подальше от этих фальшивых людей.

Я с трудом отрываю себя от дивана и хватаю костыль, как спасательный круг. Больная нога слушается плохо, сустав отзывается резкой болью, а перед глазами все плывет от подступающих горячих слез.

Валентина так и остается на полу. Сидит, сжавшись в комок, и глухо, безнадежно рыдает прямо в обивку дивана, закрыв голову руками. Я смотрю на нее и вижу чужую женщину, которая только что стерла к чертям все мое детство.

Делаю первый неуклюжий шаг, нога подворачивается, и я почти падаю, но сильные руки перехватывают меня за талию.

— Поля, стой! — Ян держит меня мертвой хваткой.

— Отпусти! — я бью его кулаком в грудь, вцепляюсь ногтями в плечи, пытаясь вырваться. — Отпусти меня, слышишь⁈ Ты знал! Все это время знал и не сказал мне. Вы все… вы все просто растоптали мою жизнь. Ненавижу! Ненавижу вас!

Я кричу, а из глаз наконец-то вырываются злые, обжигающие щеки слезы. Выкручиваюсь, пытаясь оттолкнуться локтями, но Ян вжимает меня в себя намертво. Просто молча принимает каждый мой удар, утыкаясь лицом мне в макушку.

— Тише… пожалуйста, маленькая моя, тише, — его голос дрожит, я чувствую, как ходит ходуном его грудная клетка. — Я молчал, потому что сам безумно боялся. Не знал, как сказать. Боялся, что ты сломаешься от этой правды. Боялся, что сбежишь от меня… точно так же, как пытаешься сделать сейчас.

— Я не Алина! — захлебываюсь я слезами, утыкаясь лбом в его жесткое плечо, потому что силы бороться внезапно заканчиваются. — Я не знаю, кто я… Вы забрали у меня имя. Вы забрали у меня дедушку. У меня ничего не осталось. Вообще ничего.

— У тебя есть я, — Ян берет мое лицо в свои теплые ладони, заставляя посмотреть на него сквозь пелену слез. Его глаза тоже блестят. — Слышишь меня? Мне плевать, Алина ты или Полина. Мне плевать на всю эту чертову историю. Я люблю тебя. Тебя — плаксу с огромным добрым сердцем, которая залила слезами мою квартиру.

— Мою квартиру, — всхлипываю, размазывая по лицу слезы.

Только сейчас начинаю немного ощущать равновесие.

— Зануда, — тихо усмехается он, касаясь губами моих соленых губ. А потом целует — коротко, уверенно. Прижимается лбом к моему лбу, не давая отвернуться, заставляя смотреть только на него.

— Я никуда тебя не отпущу. Слышишь? Мы со всем разберемся. Вместе. Только не беги от меня.

Я смотрю в его лицо. Мой прежний мир разрушен до основания. Но среди этих дымящихся руин Ян — все еще остается настоящим. И самым нужным.

Я не могу его прогнать.

Николай тихо входит в гостиную. Молча подходит к Валентине, которая все еще рыдает на полу, уткнувшись в диван. Мягким движением помогает ей подняться. Она обнимает его, заходится в новом приступе плача, а он просто держит ее, поглаживая по голове.

Оба смотрят на меня полными боли глазами, но я не чувствую ничего. Абсолютно ничего. Словно наблюдаю за чужим, немым кино, где мне отвели роль безучастного зрителя.

Николай, не сказав ни слова, уводит ее из гостиной. Их шаги постепенно затихают где-то наверху.

Внутри меня будто вырвали какой-то орган, о существовании которого я даже не подозревала. Не болит — просто отсутствует. И теперь дышится неправильно, а все происходящее кажется фальшивым.

Только присутствие Яна не дает мне окончательно потерять связь с реальностью.

Этот дом давит на меня. Его стены, тяжелый воздух, пропитанный тайнами и ложью, буквально высасывают кислород. Кажется, если я сейчас же не выйду на улицу, эти стены просто сомкнутся и раздавят меня. Хочется бежать. Прямо сейчас. Вырваться.

Я больше так не могу.

— Поля, — тихо произносит Ян, и его голос звучит так близко, что я вздрагиваю. — Куда тебя отвезти?

— К Кире, — еле выдавливаю из себя, цепляясь за Киру, как за единственный вменяемый ориентир.

Каждый шаг, отдаляющий меня от этого дома, дается с невероятным трудом. Нога напоминает о себе острой, злой болью. И самое паршивое во всем этом — осознание. Я ведь шагаю на ноге, которую они мне купили. Каждый мой шаг, каждый толчок костылей и даже сами костыли оплачены их деньгами, их липовым фондом. От этого понимания хочется содрать с себя кожу. Кажется, будто я ухожу от них, но все равно они преследуют меня.