Полина

Сбор средств на операцию Насти продвигается невероятно активно. Периодически экран моего телефона вспыхивает от уведомлений о новых переводах. Приятное чувство — видеть, как люди переводят деньги на наш счет. До финиша осталось совсем немного, еще несколько небольших усилий — и сбор будет закрыт.

Скоро Настя отправится на лечение.

Кажется, я нашла свое настоящее призвание. Для себя я никогда не попрошу. Для других могу выпрашивать, уговаривать, стучаться в любые двери. Каждое поступление на счет — большая победа.

Высоцкие тоже не остались в стороне. От них пришел огромный перевод, который разом перекрыл добрую треть оставшейся суммы. Но лично со мной они так и не вышли на связь. Ни единого звонка, ни сообщения, ни попытки приехать к Кире. Ничего.

Я ведь сама устроила истерику и требовала оставить меня в покое. Вроде бы получила то, чего хотела, но теперь без них пусто. Еще не потухла обида, что обманывали, глядя в глаза. Но вопреки всему я безумно хочу их увидеть. Особенно Валентину. Я слишком хорошо помню, какой мягкой и доброй она была, даже когда не знала, что я ее дочь. Хочу посмотреть в теплые глаза сдержанного на эмоции Николая. Задушить в объятиях Месси.

Оказывается, я по ним очень скучаю. Но сама навязываться не собираюсь. Мой гнев еще не утих, обида не отпускает, я не буду отступать. Хотя каждый раз, когда на столе вибрирует телефон, мое сердце подпрыгивает в глупой надежде увидеть на экране их имена.

Кира замечает это. Она вообще ничего не пропускает.

— Ты их ждешь, — говорит она. Не спрашивает. Утверждает.

— Нет, — вру, отворачиваясь.

— Поля, я тебя знаю лучше себя. Ты каждую минуту смотришь на телефон.

— Я просто проверяю сбор.

— Сбор ты проверяешь раз в час. А телефон ты держишь в руке постоянно.

Не знаю, что ответить. Потому что она права. Я жду. Просто хочу увидеть их имена на экране.

— Позвони им, — говорит Кира. — Сама.

— Я не могу.

— Можешь. Ты просто боишься.

— Я не боюсь.

— Ты не обязана прощать их прямо сейчас. Ты вообще не обязана их прощать. Но пойми, что они не враги тебе. Они просто люди, которые тоже пострадали.

Она уходит в свою комнату, оставив меня с этой мыслью. А я сижу и смотрю на темный экран телефона.

Они не звонят. И я не звоню. Мы застряли в глупом, болезненном тупике.

В ванной на корзине для грязного белья валяется скомканный спортивный костюм, в котором меня держали в плену. Мурашки разбегаются по всему телу от одной мысли о похищении.

Ян рассказал, что тех бандитов быстро нашли. Пьяные, сонные, они даже не сразу поняли, что их план провалился. До похищения эти недалекие несколько дней крутились по поселку и засветились на всех камерах. Интересно, дают ли премию Дарвина похитителям-неудачникам? У них есть все шансы ее получить.

Стою в ванной, глядя на этот костюм. Серый, мятый. Боюсь его пошевелить и разбудить запах того дома. Запах страха. Помню, как боялась, что никто не найдет меня. Помню, как пыталась угадать, каким способом от меня избавятся.

А теперь я стою здесь. В теплой квартире. С Кириным чаем на столе.

Хватаю костюм с острым желанием от него сейчас же избавиться. Ну как хватаю, захватываю двумя пальцами, чтобы минимизировать контакт. Но кофта ускользает и противно плюхается на пол. Может, не торопиться с выбрасыванием? И это не Михаил меня спас, а кофта со склонностью к побегу.

Нет. Не хочу хранить эту грязь. Решительно поднимаю кофту всей пятерней и натыкаюсь на что-то в кармане. Там раньше ничего не было. В холодной избушке эти карманы меня здорово выручали. Теперь в одном из них что-то прощупывается.

Пальцы сами ныряют в карман и нащупывают бумагу.

Не сразу ее вытаскиваю, тревожно. Откуда она там взялась? Значит, это появилось потом. Но когда? Я не понимаю.

Делаю глубокий вдох и вытаскиваю содержимое.

Сложенный вчетверо листок. Впервые его вижу.

Разворачиваю. Почерк неровный, будто писали на коленке. Кривые строчки.

Я смотрю на эти кривые строчки. Смотрю долго. Воздух в груди застревает.

Я не умею говорить красиво. Я просто хочу, чтобы ты знала: я никогда не переставала тебя искать.

Прости, что не уберегла. Прости, что не нашла раньше. Прости, что соврала про фонд. Мы просто хотели, чтобы ты ходила.

Я люблю тебя, доченька. Мы любим тебя.

Мы искали тебя четырнадцать лет. Будем ждать столько, сколько понадобится.

Придешь — когда будешь готова.

Слезы режут глаза. Ком в горле перекрывает дыхание. Я не готова к этим словам. Почему так дерет в груди?

Читаю еще раз. Сначала быстро, потом медленно, по слову. Каждое. «Доченька». «Люблю». «Прости».

Прихожу в себя от резкой боли в пальцах, потому что крепко сжимаю записку.

Какая же я дура. Гордая, упрямая, эгоистичная дура.

Я ведь так глупо, по-детски обиделась на них. За что? За то, что они оплатили мою дорогую операцию? За то, что они пошли на обман и придумали этот липовый фонд, лишь бы помочь посторонней девчонке? Да они на все были способны, чтобы спасти меня! А я устроила истерику. Швырнула им в лицо их любовь и заботу.

Высоцкие не виноваты в том, что случилось четырнадцать лет назад. Им было больно не меньше моего. Дедушка сломал жизнь не только мне. Он вырвал сердце у этой женщины. Он украл ее ребенка. И вместо того, чтобы подуть на ее рану, я нанесла ей жестокий удар.

Сижу на полу, глотая слезы.

Нам нужен еще один шанс.

Прошлая жизнь основательно разрушена. Но прямо сейчас, сжимая эти кривые строчки, хочу, чтобы у нас был шанс построить новую. Настоящую. И я больше не упущу ни одной секунды на глупые обиды.

Беру телефон. Смотрю на экран. Пальцы зависают над кнопкой вызова. Трясутся. Я никогда не звонила маме. У меня никогда не было мамы, чтобы ей звонить. Я не знаю, как это. Что говорить?

Секунда.

Две.

Я нажимаю.