Полина

Не сразу понимаю, где я. Вместо запаха сырости и пыли пахнет выстиранным бельем и домом. Только бы все не развеялось как сон.

Приоткрываю глаза. Солнце наглыми лучами пронизывает комнату. Справа в кресле свернулась калачиком спящая Кира, забавно подложив ладошку под щеку. А слева… Слева сидит Ян. Он не спит. Его пальцы едва касаются моей руки, лежащей поверх одеяла.

— Привет, — хриплю я, пытаясь улыбнуться пересохшими губами.

Ян вздрагивает. Смотрит в глаза. Глубоко, прямо в душу. Натягиваю одеяло до шеи. На меня никто никогда так не смотрел. Я словно голая под этим взглядом.

— Поля… — выдыхает он.

Кира тут же подрывается, чудом не свалившись с кресла.

— Проснулась! Наконец-то! — Она подскакивает к кровати, шумно целует меня в лоб и тут же, спохватившись, косится на Яна. — Так, я пойду организую завтрак. И кофе. Ведра три. Нам всем надо… ну, в общем, я на кухню!

Она испаряется за дверью прежде, чем я успеваю вставить хоть слово.

Мы остаемся одни.

Я никогда не оставалась наедине с парнем в спальне. Что теперь? Где инструкция? Может, сделать вид, что я обратно провалилась в сон? Кира — предательница, я ей это припомню.

Ян молчит секунду, а потом пересаживается на край кровати. Осторожно прижимает меня к себе. Утыкаюсь носом в его шею, вдыхая знакомый, до безумия родной запах теплой кожи. Мой иронический щит и все мои заморочки мигом рассыпаются.

— Не пугай меня так больше, — шепчет он мне в волосы, и я чувствую, как сильно бьется его сердце. — У меня чуть сервер не лег от перегрузки, пока мы тебя искали.

Он слегка отстраняется. Его ладонь ложится на мою щеку, большой палец мягко гладит кожу. А потом он целует меня в лоб. Как Кира, только нежно. Обнимаю его крепко-крепко, чувствуя горячее дыхание. Мы оба здесь. Мы вместе.

— Собирайся, — тихо произносит Ян, заглядывая в глаза. — Я забираю тебя к себе. Будешь под моим присмотром. Я с тебя глаз не спущу.

— Ян, подожди. Я… я же хотела пожить у Киры.

— Почему? — спрашивает он, стараясь говорить спокойно, но я слышу напряжение в его голосе. — У нее однушка на пятом этаже без лифта, а у тебя нога… Полина, это нелогично. Тебе нельзя сейчас такую нагрузку. И вообще. Я буду рядом.

Я улыбаюсь, легонько глажу его по костяшкам пальцев.

— Послушай. Попытаюсь объяснить твоими словами. Моя жизнь сейчас похожа на зашифрованный файл, к которому я потеряла пароль. Тут, в доме Высоцких, я чужая девочка, с которой все нянчатся. Я им всем создаю проблемы. А у Киры я — это просто я. Та самая хромая сирота, которая живет тихо и старается никуда не влипать.

При словах «чужая девочка» и «хромая сирота» у Яна на секунду перекашивается лицо. Челюсть сжимается так, что проступают желваки. Он порывается открыть рот, но сразу глушит этот импульс. Делает глубокий вдох и тихо, но с каким-то странным, давящим упорством произносит:

— Ты не чужая, Поля. И уж точно не сирота для тех, кому ты по-настоящему дорога.

— Мне просто нужно время, Ян. Чтобы понять, кто я на самом деле. Кира — мой единственный мостик в ту реальность, которую я помню и понимаю. Она не будет смотреть на меня как на хрупкую вазу. Мне сейчас нужны ее дурацкие шутки и подгоревшие омлеты.

Ян долго молчит. Его взгляд снова становится «вычисляющим».

— Поговори с Высоцкими, им есть что тебе рассказать. А потом сделаешь так, как посчитаешь нужным. Я тебя во всем поддержу. Пока тебя не было, мы все с ума чуть не сошли. Я сто раз представлял, как закидываю тебя на плечо и увожу с собой.

Он снова притягивает меня к себе, утыкается лбом в мой лоб, а потом коротко целует в макушку.

— Но выбирать тебе.

* * *

Я откидываюсь на спинку дорогого дивана в гостиной Высоцких, чувствуя себя выжатым лимоном. Горло саднит — я только что закончила скармливать следователю свою версию побега. Каждое слово о том, как Михаил героически подобрал меня на обочине, довез до станции и купил билет, ложилось в протокол ровными строчками. Следователь верит или делает вид. Сухо кивает, захлопывает папку. Долго шепчется с Николаем и наконец-то исчезает.

Следом за ним убегает Кира. Ее срочно вызывают на работу, а мне так хочется прижаться к ней покрепче, как в детстве. Обнять и услышать: «Вытри сопли, Полька. Мы прорвемся, даже если придется ползти». Но Кира уходит, и мне «приходится ползти» самой.

Напротив меня сидит Валентина. Она выглядит постаревшей лет на десять, с какими-то застывшими, выплаканными глазами.

Возле окна, прислонившись плечом к косяку, стоит Ян. Он молчит, но его напряженный силуэт буквально транслирует тревогу.

Мне неловко, что я должна просить о помощи. Но это не для себя. Для себя мне ничего не нужно. Я обещала Михаилу, он мне поверил.

Беру чашку с остывшим чаем и делаю глоток для храбрости. Прокашливаюсь.

— Ян, у меня к тебе просьба, — я поворачиваюсь к окну, стараясь игнорировать давящую тишину. — Сможешь отвезти меня к Власову? К моему ортопеду. Мне очень нужно с ним поговорить. Хочу, чтобы он сделал запрос в фонд «Город дорог». Это тот фонд, который оплатил мою операцию. Власов отправлял запрос. Если он попросит за дочку Михаила, ему не откажут. Девочке правда нужны эти деньги, Ян. Михаил спас меня, я обязана помочь его девочке.

Валентина, до этого сидевшая неподвижно, вдруг издает странный, похожий на всхлип звук. Она резко закрывает лицо ладонями, и ее плечи начинают мелко дрожать. Я перевожу взгляд на Яна, но тот лишь сильнее сжимает зубы и отворачивается к стеклу.

— Валентина? — крепче сжимаю в руках холодную чашку. — Что случилось?

Она медленно поднимает на меня усталый взгляд. В нем столько невыносимой, рвущей боли, что обдает холодом.

— Полина, — ее голос дрожит. — Не было никакого фонда.

В смысле — не было? Внутри все каменеет. Только я начинаю чувствовать подобие затишья, как намечается новая волна бедствия.

— Как не было? — будто со стороны слышу свой собственный голос. — Власов же сказал, что «Город дорог» одобрил заявку. Фонд оплатил все. Там целая кипа бумаг с печатями была, я сама их видела.

Как это не было, если он был? Валентина уже бредит. Я резко втягиваю воздух, пытаюсь ухватиться за логику, но она ускользает.

Валентина встает и делает шаг ко мне, но я инстинктивно отстраняюсь, сильнее вжимаясь в диван.

— Этот фонд — прикрытие, Поля, — она говорит это с такой горечью, что во рту тоже появляется горький привкус. — Красивая легенда, которую мы придумали, чтобы ты согласилась на лечение. Ты ведь была такой упрямой, такой гордой. Готова была страдать, лишь бы не принимать от нас помощь.

— Вы? — догадка вонзается в тело мелкими иголками. — Вы все это выдумали?

— Мы просто очень хотели, чтобы ты ходила, — всхлипывает Валентина.

Я смотрю на них и чувствую, как реальность вокруг трещит по швам.

— То есть… все это время… Все это время вы оплачивали мою жизнь? Зачем? Я же не просила. Я была против!

Валентина делает несколько быстрых, рваных шагов и падает на колени у моих ног. Вытаскивает из моих онемевших пальцев чашку, ставит ее прямо на дорогой ковер. Сжимает ледяные руки своими горячими, влажными ладонями.

— Поля, послушай меня. Ты не просто «девочка из детдома», которой мы решили помочь из жалости. Господи, девочка моя… Ты — Алина. Наша дочь. Наша малышка, которую мы искали долгих четырнадцать лет.

— Нет, — отрезаю я, чувствуя, как внутри разгорается пожар. — Нет, я не хочу слышать, что вы там себе нафантазировали. Если фонда не было, значит, вы просто без разрешения вторглись в мою жизнь. Зачем? Я не просила об этом!

— Девочка моя…

— Ян, заставь ее замолчать, — требую я. К горлу подкатывает тяжелая, кислая тошнота. — Скажи ей. Я не верю. Они просто помешались.

Я смотрю на Валентину. Ее глаза, руки, которые сжимают мои. Она не врет. Она не умеет так врать.

Ян молчит, застыл как статуя, и смотрит на меня с глухой жалостью.

Лицо — каменная маска, на нем нет ни капли удивления.

Он все знал.