Полина

Стараюсь сидеть неподвижно. Прислушиваюсь к каждому шороху и дергаюсь от любого стука. Я на пределе.

Главная проблема сейчас — это костыли. Мои верные помощники в режиме побега превращаются в предателей-стукачей.

Оглядываю комнату в поисках «глушителя». Взгляд падает на веревку. Нет, ненадежно. Мои носки? Слишком тонкие. Матрас? Когда тяну за край, из него сыплется труха. Отворачиваюсь, чтобы не дышать этой пылью. Морщась от отвращения, я отдираю две полоски. Пыль летит в нос, и я едва сдерживаю чих. Так сильно прижимаю ладонь к лицу, что перед глазами начинают плясать искры.

Мотаю головой, чтобы избавиться от них, а заодно и от ярких картинок неудачного побега. Я падаю, они догоняют, все кончено. Воображение рисует только провалы.

Обматываю нижнюю часть костылей этой грязной ветошью, закрепляя обрывком веревки. Теперь мой «спецтранспорт» выглядит как копыта больного единорога, зато звук должен стать глуше.

В ноге тупо и ритмично стучит от нарастающей боли. Мне сейчас маленький килограммчик обезбола был бы в самый раз.

За стеной басистый голос что-то бубнит. Не могу разобрать чей. Потом все смеются. Стук по столу, грохот падающей бутылки. Снова хохот. Похоже, нужная кондиция уже близка.

А что, если Добряк передумает и сбежит без меня?

Прислушиваюсь внимательнее. Если сейчас заведется мотор — мне конец.

Матрас резко становится таким неудобным, а пошевелиться боюсь. Дышать тоже страшно. Я считаю удары сердца. Сто двенадцать в минуту. Или сто двадцать — я сбилась.

Если они узнают, что я не дочь Высоцких, меня даже закапывать не станут. Просто выкинут в лесу, и никто не найдет.

— Давай, Добряк, — подгоняю я его мысленно. — Стащи наконец эти дурацкие ключи. Я в тебя верю.

Это же надо было мне вляпаться в такую передрягу! Как ты там, Полиночка, говорила? «Нас это огорчит, но не испугает», — вспоминаю я свой недавний оптимизм. Сейчас он кажется мне самоуверенностью идиотки. От дрожи начинают стучать зубы. Руки тоже не могут найти себе покоя, пока не натыкаются на браслет. Ян. Всего-то две буквы, а по телу разливается такое непривычное, мягкое тепло. Губы сами ползут вверх. Теперь у меня есть собственный обогреватель.

Дверная ручка медленно, почти беззвучно, поворачивается. Я вцепляюсь в свой модифицированный костыль, готовая либо бежать, либо отбиваться им до последнего.

В щели появляется лицо Добряка. Без балаклавы он выглядит почти обычным. Усталым, но обычным. Моложе, чем мне показалось. Лет тридцати, наверное. Если встретила его на улице, подумала бы, что даже симпатичный. Только бледный. Губы сжаты в узкую линию, а в руке тускло поблескивает связка ключей.

— Пора, — одними губами произносит.

Я встаю, опираясь на костыли. Черные мошки мельтешат перед глазами, а доски с пола куда-то уплывают. С трудом удерживаю равновесие. От грохота пульса закладывает уши. И это мы еще никуда не бежим.

Тихо выходим в коридор. Кислый запах перегара и дешевых сигарет бьет в нос. На кухне, уронив голову на кучу шелухи от семечек, храпит Ждун-Серега. Шрама не видно, видимо, оказался покрепче и смог добраться до спального места.

Шаг. Еще один. Костыли касаются пола мягко, почти бесшумно. Добряк на подстраховке. Боль в ноге разрастается с каждым шагом, но я не останавливаюсь.

На полу в коридоре валяется пустая бутылка, а рядом растеклась прозрачная лужа. Перешагиваю, Добряк хватает меня за руку, чтобы я не поскользнулась.

Серега всхрапывает громче.

Я застываю.

Он переворачивается на другой бок и бормочет что-то во сне.

Мы быстро выходим на крыльцо. Ночной воздух оказывается невероятно вкусным, холодным и пропитанным запахом свободы и сырой травы.

К счастью, наша «карета» стоит неподалеку.

И вот я уже забираюсь на пассажирское сиденье. Еле усевшись, цепляюсь костылем за дверь.

— Тише ты, — шипит Добряк, аккуратно запихивая в салон костыли и прикрывая дверь.

Двигатель чихает.

Не дышу.

Заведись! Пожалуйста! Иначе все пропало.

Машина прокашливается и дергается вперед. Тихо, на малых оборотах, начинаем скатываться по заросшей тропинке прочь от этого душного «дворца».

Мы отъезжаем на выключенных фарах. Ползем со скоростью больной черепахи. Оборачиваюсь. Кажется, вот-вот на дорогу вывалится разъяренный Шрам, но все тихо. Только ветки кустов царапают борта машины, издавая звук, от которого сводит зубы.

В легких наконец появился воздух. Кажется, я не дышала, пока машина заводилась.

Добряк молчит. Я смотрю на его профиль в темноте. Он не оборачивается, но я вижу, как напряжены его скулы и поджаты плечи.

— Мы сделали это, — говорит он тихо.

Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Мы сбежали. А дальше что?

Но дышать стало полегче.