Полина

Стемнело. Неподалеку лягушки радуются жизни, а кузнечики уныло пиликают. Природе все равно, у нее свой цикл, пока я заперта в этой душной избушке.

Свет включать не рискую. Сижу в темноте. Старый выключатель свисает на закрученном проводе, до которого страшно дотронуться. Хотя быстрая смерть от удара током на фоне остальных перспектив — не самый худший аварийный выход. Странно, что в этой заброшке вообще есть свет.

Мой природный концерт прерывает Добряк.

— Ты чего в темноте сидишь? — басит он, входя в комнату. — Здесь же есть выключатель.

Щелчок — и все заливает желтым светом. Я жмурюсь и прикрываю глаза ладонью.

Когда открываю, Добряк смотрит на меня. Молчит. Ждет.

Он полностью оправдывает свой титул, периодически отхватывая за это от «коллег».

Отводит меня в туалет, что, к слову, «задачка со звездочкой». Я неловко ковыляю, переставляя больную ногу и стараясь не свалиться в грязь. Добряк вежливо придерживает за локоть и усердно смотрит на верхушки деревьев, изо всех сил изображая джентльмена.

Потом приносит колючий шерстяной плед и пыльную подушку. Даже заставляет поужинать. Именно заставляет, потому что от стресса мой желудок завязался в тугой узел и приходится силой пихать в себя еду. Я лениво ковыряю вилкой макароны в пластиковом контейнере. Добряк шумно вздыхает.

— Почему не ешь? Невкусно?

— Аппетита нет. Спасибо. Меня что, решили откормить напоследок? Как поросенка на убой?

— Не говори глупости, — Добряк нахмуривается. — Уже завтра будешь дома. В своем дворце под крылышком у маменьки с папенькой. Никто тебя не тронет.

— Глупостью было меня похищать.

Я заглядываю в его серо-голубые глаза — в них лишь тяжесть и усталость. Уверена, что-то ужасное заставило его стать соучастником. Может, проигрался в карты, и коллекторы угрожают семье? Или влетел в дорогую тачку и теперь по гроб должен за ремонт? А может его возлюбленную похитили, и он вынужден был пойти на это.

Внутри меня активизируется противный голос. «Полина, заткнись. Ты не детектив, ты заложница в сарае. Какая разница, почему он здесь? Не лезь не в свое дело». Нет. Это уже мое дело!

— Ложись спать. Завтра вечером ты уже будешь дома. Спи спокойно.

— Ага, завтра я буду спать максимально спокойно где-нибудь глубоко под сосной. Это же классика. Я видела лицо со шрамом. Знаю имя одного из вас. Плюс отличительная примета, — киваю на его руку, на которой красуется татуировка в виде змеи, обвивающей запястье и заползающей под черный край рукава.

Добряк тут же нервно дергает край кофты вниз и цокает.

— И что здесь такого? Это не причина тебя закапывать.

— Это для тебя не причина, а вот Серега явно не хочет в тюрьму во второй раз.

— А ты меньше трепись и все будет нормально. Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что с ними все понятно, а ты зачем ввязался?

— Жизнь заставила. Жизнь и несправедливость, — тяжело вздыхает и отводит взгляд.

— Послушай… Возможно, я пожалею, но ты должен знать. — Я крепко сжимаю руки в кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Вы облажались. Похитили не ту. Я не дочь Высоцких. Я им никто.

Добряк замирает. Смотрит на меня округлившимися глазами так, будто я только что призналась, что меня клонировали инопланетяне.

— В смысле? Что значит «не дочь»? Нам дали фото… Ты живешь у Высоцких. Ты копия его жены. Это бред!

С трудом сглатываю вязкую слюну.

— Я им чужой человек. Их дочь пропала четырнадцать лет назад. Любой школьник найдет это в поисковике за пять секунд! Вы даже в гугл не заглянули?

Добряк качает головой, отказываясь верить.

— Не может быть. Серый говорил, заказчики — серьезные люди. Ты бредишь.

Он лезет в задний карман и достает старый телефон с разбитым экраном. Блики отражаются в его зрачках. Лицо бледнеет, становится серым. Он листает экран. Десять секунд. Двадцать. Полминуты. Со злостью запихивает телефон обратно.

— Во дебилы! — выдыхает он. Столько отчаяния в его голосе, что мне на секунду становится жаль его. — Ну какие же дебилы!

— Уходи. Беги отсюда. Ты не должен становиться соучастником. Они избавятся от меня, как только поймут, что я бесполезный груз.

Добряк не отвечает. Начинает метаться по комнате, обхватив голову руками. Ходит из угла в угол, как загнанный зверь, яростно сквозь зубы матерится.

— Тогда почему Высоцкий согласился проиграть этот тендер? — он резко останавливается надо мной, тяжело дышит. — Если ты ему никто, на кой черт он рискует бизнесом?

— Не знаю. Может, тянет время. Или у него свои мотивы. — Я горько усмехаюсь. — Я знаю только, что я не их дочь. И когда твои подельники это поймут… мне конец.

— Я не на это подписывался, — бормочет он, глядя сквозь стену. — Мне просто нужны деньги. Я не хотел этого дерьма.

— Вот и я о том же. Уходи, пока есть шанс.

Он делает шаг и опускается на корточки прямо передо мной. Сквозь прорези балаклавы я вижу только его глаза — в них дрожит свет лампы. От него не разит дешевым табаком и перегаром, как от Сереги. Я улавливаю остатки дорогого парфюма.

— Вместе пойдем, — шепчет он. — Я не оставлю тебя. Ты права, они опасны.

Это не по сценарию. По моим расчетам, он уже должен нестись отсюда как перепуганный лось по кукурузе.

— Я тронута твоим героизмом, — пытаюсь нацепить привычную иронию, чтобы не разрыдаться. В горле сухо, говорить получается только хриплым шепотом. — Но ты кое-что упустил. С костылями я не лучшая компания для побега.

— Справимся, — глухо перебивает он. — Они расслабились, сидят, пьют. Дождемся, когда вырубятся. Я стащу ключи. Все решено. Просто будь готова.

— Ну, раз так — я побежала собирать чемоданы, — киваю в сторону пустых углов.

— Не смешно. Я скоро вернусь. Сиди тихо.

Он встает и бесшумно выскальзывает за дверь. Щелкает замок.

Ко мне возвращается бесплатный концерт. Лягушки орут. Кузнечики пиликают. У них все стабильно. В отличие от меня.