Полина

Когда заброшенная деревня окончательно растворяется в зеркале заднего вида, Добряк наконец включает фары и жмет на газ.

— Ну все, — выдыхает, но пальцы крепко сжимают руль. — Кажется, пронесло. Пока что.

Долго пытаюсь устроить свою многострадальную ногу поудобнее. Хотя такого положения, судя по всему, не существует.

— Какой план? — боюсь ответа, но не могу не спросить.

Добряк бросает на меня короткий взгляд. В тусклом свете приборной панели он выглядит не как похититель, а как обычный мужчина. Только сейчас я более-менее могу рассмотреть его лицо. Оно мне кажется очень знакомым. Мы раньше точно где-то пересекались.

— Поедем проселками. Если сунемся на трассу — нас по камерам за пять минут вычислят. Серега не дурак, он как протрезвеет, сразу поймет, что я его кинул. Да и за тачку он любого из-под земли достанет.

— Значит, мы в угоне, — констатирую я. — Потрясающе. Видимо, моей хромой ноги было мало, и Вселенная решила, что для полного счастья мне еще не хватает судимости.

Добряк цокает, закатывая глаза как подросток.

— Послушай, тебя ведь как-то зовут? — интересуюсь я, потому что навязчивая мысль, что мы раньше виделись, не дает покоя.

Он молчит, вглядываясь в разбитую дорогу.

— Михаил, — наконец-то говорит он. — Можешь звать Миша.

— Ты тогда кто такая, если не дочка Высоцких?

— Я? — смеюсь горько, сухо.

Пытаюсь собрать в кучу разлетающиеся мысли. Почему-то трудно ответить на этот вопрос без иронии.

— Я сама не знаю кто такая. По документам — Полина.

— А не по документам?

Его пальцы уже спокойно и уверенно лежат на руле.

— Я пока сама не разобралась с загадками в своей биографии. Лучше расскажи зачем в похищение влез? Я же вижу, это не твое.

Он съеживается, плечи вжимаются в сиденье. Я попала в самую болевую точку.

— Настя. Ей семь. Моя дочь. У нее… в общем, колено. Опухоль была, вырезали, теперь нужно протезирование и долгая реабилитация. Врач сказал в Германии делают такие операции. Потом нога растет вместе с ребенком. Но ценник такой, что я не рассчитаюсь даже если все свои органы вместе с душой продам. У нее кроме меня никого нет. Жена умерла еще в роддоме, даже дочь в руках не подержала.

Какая знакомая ситуация.

В машине резко становится холодно, и кожа покрывается острыми мурашками. Я лишь крепче сжимаю зубы.

Смотрю на свою ногу, затем на «модифицированные костыли», одиноко припаркованные между дверью и сиденьем. Мы с Настей теперь вроде как коллеги по несчастью. Заочно очень сочувствую бедной девочке. Столько всего предстоит пережить и это если получится найти деньги.

А я-то отлично знаю, как это — когда нет денег на операцию.

— Всеми возможными и невозможными способами в рамках закона собрал треть суммы, — глухо продолжает Михаил. — Когда твой ребенок может остаться инвалидом, моральные принципы резко уходят на второй план. Серега обещал хорошую долю. Сказал, что Высоцкий образцовый семьянин, за дочь все условия выполнит. А ты… он сказал, ты избалованная кукла, тебе полезно будет посидеть без удобств пару дней.

— Ну, как видишь, кукла оказалась с сюрпризом, да еще и бракованная, — я усмехаюсь, хотя руки леденеют. — Миша, а куда мы едем?

— Не знаю. Можем в старый охотничий домик. Там связи нет, дорог почти нет, зато есть погреб и запас консервов. Переждем пока я не придумаю, как тебя вернуть, чтобы меня не посадили, а тебя не прихлопнули по дороге.

Машину подкидывает на очередной кочке, и я вскрикиваю от резкой боли в ноге.

— Эй, полегче! — шиплю я, хватаясь за ручку. — Мои алюминиевые ноги сейчас сбежат.

— Дорога плохая, надо потерпеть, — в его голосе звучит странная, почти отцовская забота.

— Надо сообщить Высоцким, что я порядке. У них же тендер. Может поедем в полицию?

— Ага, и меня сразу повяжут за похищение, а дочь окажется в детском доме. «Отличный план», Полина!

— Давай я на поезде поеду к Высоцким. Валентина договорится чтобы Власов проконсультировал Настю, он светило ортопедии. Может есть варианты подешевле.

— Мы уже были у него. Это он рассказал о Германии.

И тут я вспоминаю девочку с костылями в очереди на консультацию, я еще ей место уступала. Кто бы знал, что мужчина, который ее привел, похитит меня и я стану угонщицей тачки. Какая выдумщица, однако, моя жизнь. С такой не заскучаешь.

— Власов за счет благотворительного фонда сделал мне дорогостоящую операцию. Может и Насте через фонд получится. Высоцкие очень влиятельные, они тоже поспособствуют.

— Как только ты обо мне расскажешь — я попрощаюсь со свободой. Я не могу так рисковать.

— То есть я теперь твоя заложница? — от этой мысли перехватывает дыхание и все внутри протестует. Не могу в это поверить. Неужели я в нем так ошиблась?

— Ты нормальная? Очевидно, что преступный мир не для меня.

Выдыхаю, а Михаил смотрит на меня обиженно. Ну а что, кто знает, что у него там в голове.

— А где сейчас Настя?

— Соседка на пенсии, часто помогает, присматривает. Настя у нее.

— Тебе надо за Настей. А мне к Высоцким. Они помогут, обещаю. По-другому не получится. Я семь лет сирота и калека. Знаю, что такое детский дом. Сделаю все, чтобы помочь Насте. Обещаю.

Тишина затягивается. Верю, что Михаил сдастся. Потому, что это единственно правильный вариант.

— Как ты расскажешь Высоцким о Насте?

— Скажу, что подобрал меня на трассе, когда я убегала. Спросил про ногу и рассказал о дочери. Ты спас меня, и я пообещала помочь.

Знаю, ему трудно. Но прозвище я ему правильное подобрала. Сердце у Михаила доброе и в охотничий домик он меня не повезет. Но резкая боль в руке отвлекает от мыслей. Оказывается, карабин браслета глубоко впился мне в пальцы. Уже долго его сжимаю. Ладони вспотели.

— Ладно. Все равно выбора нет. Тогда везу тебя на ближайшую станцию. Там возьмешь у кого-нибудь телефон, позвонишь надежному человеку. Пусть тебя встретят.

— Пришлешь мне на адрес Высоцких все выписки, исследования, все что есть по заболеванию Насти. И как с тобой связаться укажешь, — в его глазах испуг и отчаяние. Я крепко сжимаю его руку. — Миша, я сделаю все, чтобы вам помочь. Честное слово. Ты мне веришь?

Его кадык резко дергается, будто он с усилием продавливает невидимую преграду.

Он замирает. Смотрит вверх.

— Ладно. Верю.

Я откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. Только сейчас плечи расслабляются. Начинаю продумывать план действий, но в голове переключаются лица: Ян, Кира, плачущая Валентина, дед со старого фото, Шрам с его жуткой гримасой… И где-то за всем этим — тяжелый гул колес нашего микроавтобуса.

Кажется, мы выезжаем на белую полосу. Жизнь снова поменяла свои узоры.