Полина

Просыпаюсь от тишины.

Странно. Всегда было шумно. Таблетки, обходы, каталки по коридору, плач за стеной. А сегодня — тихо.

Только в ноге тупая, ноющая боль. Она уже привычная, как та девочка с верхней койки в детдоме — вечно ворочается и не дает уснуть, но пришлось научиться с ней жить.

Вяло и лениво боль просыпается утром. К вечеру начинает отрываться по полной, стоит мне только сделать лишний шаг. А ночью бывает просто сидит внутри и скулит, как Месси, когда не может достать свой мяч.

Неделя, как меня прооперировали.

Целая вечность, если считать каждый час. И всего семь квадратиков на календаре.

Лежу на кровати, смотрю в потолок. Вспоминаю, как трусила перед операцией. Думала умру от осложнений или оттого, что никто не заметит сразу, если я не проснусь. Боялась остаться одна.

А сейчас вся палата в цветах. Огромные букеты стоят повсюду. Только почему-то от запаха моих цветов голова не кружится.

Ян вообще устроил флористический штурм. Каждый день новый букет. Мой телефон забит снимками, чтобы потом, когда все это закончится, осталось хоть что-то.

Я колотилась пока ждала, а потом приехала Кира, и колотиться начал весь персонал. Нашу с Валентиной выписку ждут всем коллективом, чтобы вздохнуть с облегчением.

Операция прошла идеально. Власов сказал, что результат лучший в его практике.

Помню, как очнулась. Сначала не могла открыть глаза, только слышала голос Валентины: «Тихо, тихо, мы здесь, все хорошо». Потом чьи-то теплые, мягкие пальцы сжали мои. Хотела сказать что-то, но язык не слушался. И я снова провалилась в сон.

А когда проснулась, почувствовала его раньше, чем увидела. Запах Яна. Сквозь сон я поняла, что это он. Не парфюм, не гель для душа. Просто его запах. Теплый, знакомый. И еще кофе из аппарата.

Ян сидел в кресле, на краю, сжимая стаканчик, и долго смотрел на меня. Я поняла это по его напряженным плечам.

Он приподнялся. Оценил взглядом. И выдохнул. Так, будто только сейчас вспомнил, что вообще умеет дышать.

Слева Кира, справа Валентина. Каждой досталось по одной моей руке. Ян развалился в кресле, подпирая рукой подбородок. Даже Николай проезжал мимо и заехал.

Впервые за долгое время мне не хотелось ни о чем думать. Дорогущая операция сделана. Близкие рядом. Цветов столько, что пахнет даже во сне. Никогда бы не подумала, что такое возможно.

Жаль, дедушки нет. Но он там, наверху. Присматривает. Я это чувствую.

Валентина по-прежнему чудит. Она старше меня лет на двадцать, наверное. Или больше. Я не спрашивала. Но пытается быть подругой. Осталась, не ушла. Ее операция была пустяковой. Врачи говорили, что можно выписывать на третий день. А она попросилась остаться. Николай только рукой махнул. Уже привык, что жена со странностями.

Вот этого я совсем не понимаю.

Как можно остаться с чужой девчонкой в больнице, когда у тебя огромный дом, райский сад, вкусная еда и Месси, который всегда встречает у двери?

Я привыкла, что меня не видят. Что я сама должна справляться. Что, если не справлюсь, никто не придет. Так было всегда. Приемные семьи видели бледную хромую девочку с книгами и проходили мимо. Выбирали тех, кто помладше, ровнее, удобнее.

Я научилась жить сама по себе.

А теперь лежу и смотрю на чужую женщину, которая захотела остаться.

— Проснулась?

Голос Валентины тихий, сонный. Она открывает глаза и сразу улыбается.

— Как спалось?

— Нормально.

— Ты ворочалась, — она садится, поправляет волосы. — Слышала вздохи. Боль?

— Немного.

— Сейчас схожу за таблеткой. Николай по случаю выписки заказал особенный завтрак. Хочешь есть?

Качаю головой.

Она ведет себя так, будто делала это всю жизнь. Но я не хочу столько внимания. Я не умею его принимать. Тем более так как она заслуживает.

— Валентина, — говорю тихо. — Спасибо.

— За что? — поднимает брови.

— За то, что вы здесь.

Она смотрит на меня. Долго. Потом лицо становится серьезным.

— Поля, я здесь, потому что хочу. Ты не просила. Я сама так решила.

— Зачем? — в сотый раз задаю ей этот вопрос. — Я не знаю, что могу дать вам взамен.

— Ничего, — она качает головой. — Мне ничего не надо. Я видела, как ты боишься. Как сжимаешь браслет на руке и шепчешь что-то. Как плачешь по ночам, когда думаешь, что никто не слышит. Я хочу быть рядом. И могу.

Молчу. Не знаю, что ответить.

— Я все-таки хочу есть, — голос ломается на середине.

Валентина улыбается.

Есть вещи, которые не объяснить ни книгами, ни логикой. Просто есть.

Я думала, что не смогу проглотить ни куска. Но Николай заказал сырники, от которых пахнет детством и домом. Голова чуть кружится и подташнивает — гемоглобин низковат. Но я съедаю все. Впервые за неделю. И сырники не просятся наружу.

Валентина тоже ест. Молча.

Штифт с магнитом уже внутри, он начал работать. Власов объяснил, что кость будет удлиняться по миллиметру в день. Пять сантиметров — почти два месяца. Я должна сама управлять пультом. Каждый день. Потом еще несколько месяцев все будет срастаться. Потом штифт уберут. Или не уберут — я уже не запомнила. Врачи говорят быстро, слова слипаются.

Валентина уговорила пожить у них эти два месяца. Они с Кирой долго о чем-то говорили в коридоре. Потом Кира зашла в палату и сухо бросила: «Поживешь у Высоцких. Так будет лучше».

Я знаю Киру. Ей это решение далось нелегко. Но у нее обстоятельства, о которых она молчит. Поэтому — поживу у Валентины.

— Валентина.

Она поднимает глаза.

— Вы мне очень помогли. Спасибо. Но зачем вам еще два месяца обузы? Я не понимаю, как Николай это допустил.

Она кладет ложку. Медленно. Смотрит на меня в упор.

— Ты когда-нибудь чувствовала, что должна что-то сделать просто потому, что это правильно?

Я молчу.

— Если я могу и хочу помочь — почему нет?

Я пожимаю плечами.

Отвожу взгляд. Смотрю в окно. Там серое небо, мелкий дождь. Какой сегодня день? Я потеряла счет. В больнице время течет иначе. Оно как кисель в столовке. Тянется и вязнет, куда деваются дни, я не понимаю.

Валентина снова берется за ложку. Жует. Молчит.

Мы не смотрим друг на друга.

Я все еще не понимаю, что делать с такой заботой. Наверное, поэтому сразу думаю, что она когда-нибудь закончится.

Если Валентине надоест — перееду к Кире, как и планировала.

После обхода достаю телефон. Открываю диалог с Кирой. Пишу: «Если что — я к тебе».

Не отправляю. Просто сохраняю в черновиках.

На всякий случай.