Полина

Я в спальне сижу на кровати. Не помню, как здесь оказалась. Вокруг никого, время завтрака. В руках сжимаю увесистый конверт. Сердце громко бьет в ребра. Пальцы не слушаются. Я с трудом цепляю край плотного конверта. Рву его. Извлекаю содержимое.

Сверху лежит сложенный вдвое гладкий холодный лист гербовой бумаги. Под ним копии разных документов. В самом низу старый, слегка помятый запечатанный конверт, а от него будто веет теплом.

Колючий ком подступает к горлу, и я начинаю с официального, суть которого улавливаю не сразу, продираясь сквозь дебри юридических терминов.

Нотариус Свиридов сообщает, что раз мне исполнилось восемнадцать и опека детского дома официально прекращена, пора, наконец, забрать принадлежащее мне по закону. Двухкомнатная квартира в центре крупного города все эти годы послушно ждала моего совершеннолетия. Оказывается, наше руководство оформило все бумаги еще тогда, когда меня только привезли в приют. Квартира находилась под доверительным управлением, а коммуналка все семь лет автоматически списывалась со специального счета, который дедушка успел открыть незадолго до аварии.

Дальше читаю совсем бегло. От меня требуется явиться в нотариальную контору в течение тридцати дней, чтобы получить свидетельство о праве собственности и… забрать остаток денег с того самого дедушкиного счета.

К горлу подкатывает тошнота, а глаза предательски щиплет.

Дедушка.

Он позаботился обо мне даже оттуда, из своего далекого небытия. Сделал все, чтобы его любимая внучка не осталась на улице.

Я откладываю сухие нотариальные бланки в сторону. Даже не пытаюсь вникать в юридические тонкости — сейчас все это совершенно неважно. Потому что меня ждет дедушка.

Я физически чувствую его присутствие здесь, в этой комнате. Словно он стоит где-то совсем рядом, у меня за спиной.

Бережно, едва дыша, я прижимаю старый конверт к груди. Слезы предательски обжигают глаза, размывая очертания комнаты. Вскрыть страшно до дрожи. Мне кажется, стоит только надорвать бумагу, и это призрачное ощущение того, что дедушка рядом, вмиг растворится в реальности.

Я утыкаюсь носом в угол конверта в безумной, детской надежде уловить родной запах. Но нет. Пахнет только сухой бумагой.

Это мгновенно отрезвляет. Я шумно выдыхаю, вытираю щеки и медленно надрываю край. Пальцы слегка подрагивают, когда я разворачиваю сложенный вдвое лист.

И начинаю читать.

Для Полинки в ее восемнадцатилетие.

Слезы с новой силой подступают к глазам, сердце сжимается, а я продолжаю читать:

Моя маленькая Полюшка.

Если ты читаешь эти строки, значит, тебе исполнилось восемнадцать, и я не смог быть рядом в этот день. Мне очень жаль. Знаю, что сейчас тебе страшно и, скорее всего, одиноко. Прости меня, малышка, за все прости. Я очень виноват перед тобой. Но чтобы ни случилось, знай, что я все делал по огромной любви и не мог поступить иначе.

Я купил для тебя квартиру, чтобы у тебя был свой тыл, своя крепость. На счету, который я оставил, должно хватить денег на первое время. Пользуйся всем разумно. Ты всегда была умной девочкой. Как же я хочу быть рядом в этот момент. Но значит, не получилось. Живи, моя девочка. Дыши полной грудью. Ничего не бойся. Ты обязательно должна быть счастлива. И прости меня, пожалуйста, прости. Я так виноват перед тобой! Люблю тебя сильно-сильно. Твой дедушка.

В груди давит так, что нечем дышать.

Почему? Дедушка! Почему ты ушел?

Зачем мы сели в эту проклятую машину? Зачем я выжила?

Как мне теперь дальше без тебя?

Чувствую себя одиннадцатилетней девочкой. Как в тот день болит и душа, и тело.

Я одна.

Мне страшно.

Нечем дышать.

Вокруг мельтешат чьи-то руки и тени.

Мне дают выпить противный, горький раствор.

Проваливаюсь в холодную темноту.

Может, это и есть смерть?