Полина

Решительно вхожу в кабинет директрисы.

Дверь со знакомым протяжным скрипом впускает меня в маленький, но светлый кабинет Анны Ивановны.

Она садится за стол и начинает перебирать бумажки в старой, толстой папке.

— Садись поближе, — бросает взгляд в мою сторону. — Поздравляю с совершеннолетием, — произносит, не глядя на меня. Закрывает папку и отодвигает ее в сторону. Будто это просто очередная строчка в отчете.

— Спасибо, Анна Ивановна. Какие мои дальнейшие действия?

— Ой, милая моя… — наконец она смотрит мне в глаза и продолжает: — Как же ты теперь будешь? Столько всего впереди! Жалко мне тебя… — она тяжело вздыхает, отводит взгляд и смотрит в окно. — Там за стенами столько зла… А ты такая светлая, добрая девочка, да еще и инвалид. Ох, нелегко тебе придется!

— Анна Ивановна, не надо меня жалеть. У меня уже иммунитет к жалости. Вы же знаете, я давно все решила. Мне надо операцию делать, и так времени столько упущено.

— Полина, мы уже тысячу раз обсуждали эту операцию. Сейчас ты хоть ходишь, а если осложнения какие — вообще в коляску угодишь. Оно тебе надо? Живи как есть. Ты девка вон какая красивая, полюбят и хромую.

Из последних сил сдерживаюсь, чтобы не совершить древний ритуал отчаяния — накрыть лицо ладонью. Внутри все вскипает, но я лишь впиваюсь пальцами в край стула.

— Анна Ивановна, на самом деле, сколько уже можно говорить. Я сама со всем разберусь, — не скрывая раздражения, срываюсь.

Как только мне исполнилось шестнадцать, я при каждой возможности просила, умоляла отправить меня на лечение. Устраивала бунт, побег, голодовку и другие протесты, но со временем поняла, что все напрасно, и смирилась. Операция была моим шансом на нормальную жизнь и единственным топливом, на котором я вывозила все трудности. И обсуждать здесь больше нечего.

— Вот смотри, — вздыхает громко, почти назидательно, затем открывает ту огромную старую папку. — Твое личное дело.

Начинает перечислять и показывать документы.

Пугающе много документов.

Хорошо, что Кира мне уже все объяснила, поэтому я еще здесь, хотя хочется сорваться и убежать в спальню рыдать в подушку. Ну как убежать — уковылять. Я уже и не припомню, когда последний раз бегала.

Хватит. Никаких нюней. Я справлюсь!

Анна Ивановна перекладывает мои документы в новенькую папку и продолжает:

— Ну раз решила — дело твое. Но долго держать здесь не могу. Сама понимаешь, не гостиница.

— Я подготовлю все необходимое для операции, а после нее буду жить у Киры.

Демонстративно качает головой и тяжело вздыхает так, будто это ей предстоит сложнейшая операция, а не мне.

— Еще смотри, это тебе, — с серьезным видом поправляет очки и протягивает мне запечатанный конверт и холодную связку ключей. — Это письмо от нотариуса, которое тебе надо вручить в день твоего совершеннолетия. Будь осторожна. Если тебе понадобится помощь или совет, то я всегда рада помочь, — смотрит на меня поверх очков, как строгая училка.

Конверт стал для меня полной неожиданностью. К такому Кира меня не готовила. Все забираю, а мысли только о содержимом.

— Спасибо, — выдавливаю из себя, а взгляд приклеен к конверту.

— Полинушка, заходи, если будет непонятно, — неестественно любезно прощается Анна Ивановна.

Выхожу, а в ушах — гул.

Первое испытание пройдено — хирург вырвал молочный зуб.