Полина

Выхожу в коридор.

Послеобеденная тишина помогает расслабиться.

Недалеко от поста медсестры стоит каталка. На ней, сжавшись в комочек под тонким одеялом, лежит крошечная старушка. Ее недавно привезли.

— Шейка бедра, — шепчет одна медсестра другой. — Завтра будут оперировать. А мест в палатах нет. Вообще. Привезли из приемника и кинули. Кладите куда хотите. Жалко старушку.

Останавливаюсь рядом. Бабушка ловит мой взгляд. Ее глаза по-детски чистые и удивительно добрые, а улыбкой можно осветить весь этот коридор. Я таких бабушек не видела. Те, что приходили в детский дом и близко на нее не похожи.

— Здравствуй, милая, — голос у нее безмятежно тихий. — Ты не смотри на меня так, я привыкшая. Дочка с внучкой далеко живут, в другом городе, завтра приедут. А врачи здесь хорошие, вон как бегают, стараются. Спасибо им всем. И тебе спасибо, что остановилась.

Она пытается поправить одеяло дрожащей рукой.

— Тяжело только… туалет-то далеко, аж в конце коридора, — опускает глаза вниз. — А на утку я… стесняюсь очень. Неловко перед людьми. Потерплю как-нибудь до завтра, а там Господь управит.

Мне будто ведро ледяной воды за шиворот выливают.

Вспоминаю свою «роскошную» палату, личный туалет и душ, тишину. Не смогу я там находиться, пока эта бабушка будет лежать на сквозняке и мучиться от стыда.

Разворачиваюсь и почти бегу к кабинету Власова Артемия Романовича, он здесь заведующий отделением.

Встречаю его на полпути уткнувшегося в свой телефон.

— Артемий Романович, здравствуйте. Переведите, пожалуйста, бабушку из коридора в мою палату. А меня — на ее место. Мне все равно, где спать.

Он, кажется, пытается собраться с мыслями, перед тем как сказать.

— Полина, успокойся, — его голос звучит на удивление мягко. Смотрит на меня с сочувствием и тяжело вздыхает.

Но я не собираюсь успокаиваться. Меня разрывает от этой несправедливости. Ногти до боли вжимаются в кулаки.

— Ты тут не просто так. И палата, сама понимаешь, не обычная. И пациентка в ней особенная. Будут одни проблемы. А Кира… Если она узнает, что ты ночевала в коридоре, она меня лично на секционном столе покромсает, ни один хирург потом не соберет.

— Как бабушка будет ходить в туалет? У нее же перелом. Переводите меня! — настаиваю, давая понять, что не собираюсь отступать.

Краем глаза замечаю за собой тень, но мне все равно кто там. Сейчас главное — дожать Артемия Романовича, и я настроена решительно.

— Полина, иди в свою палату и не лезь в работу отделения. Мы разберемся без тебя, — разворачивается и собирается уходить.

— Тогда я тоже переселюсь в коридор. Буду возить ее в уборную, — решительно выдаю и задираю голову, чтобы заглянуть заведующему в глаза.

Артемий Романович, судя по сведенным бровям, собирается сказать что-то очень гневное. Но не успевает. Тень за спиной приближается и оказывается совсем рядом.

А вот это неожиданно!

Тень — та самая невысокая светловолосая, ухоженная женщина из очереди на консультацию. Та, что так странно улыбалась мне, пугая своим вниманием. Теперь она не просто смотрит — она изучает меня, как экспонат.

Она делает шаг вперед, и завотделением мгновенно выпрямляется.

— Валентина Викторовна⁈ Извините, мы наделали шуму.

— Полина, иди в свою палату! — отрезает он.

Женщина смотрит на меня так, что пробирает до мурашек. Кажется, она видит меня насквозь — все мои мысли, все страхи.

— Артемий Романович, — обращается она к врачу, не сводя с меня глаз. Голос у нее спокойный, бархатистый. — Пожалуйста, помогите с бабушкой. Пусть ее перевезут в двухместную палату. Там ей будет лучше. А для девочки… можно поставить дополнительную кровать в мою палату.

А дамочка эта не из обычных богачей. Власов перед ней быстро «хвост поджал».

— Но… — пытаюсь вклиниться я.

— Я позвоню главврачу и все согласую, — прерывает меня мягким, но решительным жестом. — Никто не будет спать в коридоре.

Она разворачивается и уходит, оставляя шлейф дорогих, но приятных духов. Обычно после женщин-спонсоров долго сохранялся приторно-сладкий запах, от которого к горлу подкатывала горькая волна. А этот аромат легкий и чистый.

Я стою, прикованная к месту. С одной стороны — бабушка спасена. С другой — меня разрывает от ярости. Дамочка эта меня даже не спросила. Распорядилась мной, как вещью.

И ее взгляд… Я вспоминаю консультацию. Как она наблюдала за мной тогда, и как наблюдала сейчас. Зачем на меня так смотреть? В этом есть что-то нездоровое.

Богатые люди всегда казались мне странными, а эта — вообще тяжелый случай. Не хочу быть с ней в одной палате. Я ее боюсь. Лучше уже в коридоре.

— Вот видишь, — ворчит заведующий, доставая телефон из кармана. — Проблема решена. Собирай вещи, переезжаешь в «Люкс». Кире пока ничего не говори, я сам ей позвоню.

Иду по коридору к своей палате. Санитары уже бережно везут каталку с бабушкой в мою сторону. Старушка машет мне рукой и улыбается. Я улыбаюсь ей в ответ, но внутри грызет какая-то тревога.

Эта Валентина пугает меня гораздо больше, чем предстоящий «ад» Илизарова. Про него я хотя бы все знаю.

Чувствую себя серой мышкой, которую поймали в золотую клетку.