Полина
Сегодня меня госпитализируют. Обратный отсчет начался.
Очереди уже давно не напрягают — это вообще ничто по сравнению с обещанным мне «адом». Каждый день в голову, как змея, пролазит мерзкая, противная мысль, что операция сделает только хуже. Всплывают слова Власова, что с такой хромотой можно ходить как королева. Но это не в моем царстве. Если ее величество может позволить себе подобную вольность, то я простая смертная и хочу ходить как обычный человек, мне не надо по-королевски.
Целый час сижу в переполненном приемном покое. Ну как сижу — в основном стою у стенки, подпирая ее плечом. Потому что как только освобождается место, так сразу же появляется более «достойная» жертва травматологии и ортопедии.
Я листаю свои старые выписки, смотрю на эти буквы, и мне кажется, что я читаю какую-то чужую жизнь. И все время в голове крутится эта змеюга: а вдруг я сейчас решусь, а потом буду жалеть? А если не решусь — буду еще больше раскаиваться. Но ведь и оставшаяся жизнь может стать короче, если тянуть. И от этого выбора у меня внутри будто все перемешивается, даже есть ничего не могу — несколько дней еда просто не лезет.
Я боюсь не столько боли, сколько того, что после операции все будет не так. Что я стану другим человеком, и даже если тело починят, я сама себе буду чужой. Часто мне кажется, что проще вообще ничего не трогать. Пусть будет как есть. Плохо, но привычно. А потом снова накрывает понимание того, что дальше будет только хуже.
Днем я делаю вид, что все нормально, а ночью змея опять залезает в голову и: «А вдруг ты не проснешься? А вдруг все пойдет не так?»
Сейчас просматриваю фото в телефоне — там я улыбаюсь, а меня обнимает Ян. У той девушки на снимке будто ничего не болит. Смотрю и думаю: а та я, что будет после операции, останется на меня похожа?
Или проснусь с чужим голосом, чужой походкой, даже чашку буду держать по-другому. Мне безумно страшна предстоящая боль, но больше всего я боюсь после всего не узнать себя в зеркале.
Взгляд снова падает на фото. Ян там такой уверенный, и, мне кажется, будто он прямо сейчас шепчет: «Все будет хорошо». Я цепляюсь за эту мысль, прогоняя все эти «а вдруг».
Невысокая санитарка в застиранном, выцветшем сером костюме выкрикивает мою фамилию.
Пусть противная змея шипит сколько хочет. Сегодня я выбираю не ее. Делаю шаг вперед — потому что привычное «плохо» не должно остаться навсегда.
Оформление проходит на удивление быстро. Меня ведут в отделение.
Санитарка Тамара, припадая на ногу, бурчит через плечо, что мне несказанно повезло попасть в двухместную палату. Большинство четырех-пятиместные, с общим туалетом в конце длинного коридора.
Палата действительно отличная, хотя слишком белая и какая-то слишком пустая. После общих спален детского дома это почти гостиничный номер. Справа за аккуратной белоснежной дверью замечаю личный санузел. Захожу туда, как в музей: чистая плитка, блестящие краны, свой душ. Настоящая роскошь.
Возвращаюсь в палату и не верится, что это происходит со мной на самом деле.
Сразу в глаза бросается подоконник. Там, в большой плетеной корзине, стоит огромный букет красных роз. Они кажутся в этой холодной белизне чем-то инородным.
Хозяйка цветов — женщина лет тридцати.
Когда мы зашли, она навзрыд плакала в подушку, но теперь нацепила наушники и демонстративно отвернулась к стене. Из-под простыни у нее торчит нога, окованная в тот самый аппарат Илизарова, которым меня пытались напугать все кому не лень.
Пульс в ушах оглушающе грохочет, на мгновение палата расплывается, но я успеваю вцепиться в край кровати.
Тамара швыряет мою сумку возле тумбочки и цедит что-то недружелюбное в сторону соседки. Та не отвечает.
Я не могу оторвать глаз от металлической конструкции. Вижу ее далеко не первый раз, спасибо Кире. Кольца, спицы, штифты. Скоро эта штука будет «украшать» и мою ногу.
Горечь подбирается к горлу.
Всегда кажется, что этот аппарат пронизывает не ногу пациента, а всю меня. Чувствую, как дрожат пальцы. Не могу ни вдохнуть, ни шевельнуться.
Но у меня есть противоядие. Я смотрю на Тамару.
Тамара — ходячая антиреклама этого отделения. Грузная, с перекошенным тазом и лицом, словно выгоревшим на солнце. Одну ногу она не переставляет, а волочит за собой с тяжелым, шаркающим звуком.
Короткая шея ушла в плечи, на губах застыла вечная гримаса обиды на весь мир. Она ругается на сквозняк, на соседку, на розы, на жизнь и уходит, тяжело переваливаясь с боку на бок.
Глядя на Тамару, кажется, что ее держат здесь специально. Как наглядное пособие того, что будет, если сдаться, жалеть себя и слюнявить подушку.
Перекладываю свои скромные вещи в тумбочку. Стараюсь не шуметь. Сажусь на край идеально заправленной кровати.
Я здесь. Обратного пути нет. Совсем скоро моя жизнь окончательно разделится на «до» и «после», а пока я просто дышу густым, сладковатым ароматом чужих роз и пытаюсь поверить, что это не сон.