Полина

Сегодня мне восемнадцать.

В своих мечтах я тысячи раз представляла этот день: как эффектно швыряю на пол старое шерстяное одеяло, с грохотом пинаю тяжелую дверь детдома и ухожу — свободная, радостная и чертовски счастливая. На заднем плане в моих мечтах обязательно играет какая-то пафосная музыка, а ветер красиво развевает волосы.

Но в реальности нет ни радости, ни счастья. Скорее наоборот — невероятная тоска.

Однажды здешний психолог, унылая женщина в сером кардигане, нам объясняла значение слова «тоска». Там было что-то про гнетущее чувство скуки, печали, грусти, уныния и тревоги. Вот именно этот «эмоциональный салат» сегодня у меня в меню. А я его не заказывала. И детский дом не заказывала. И аварию, которая забрала дедушку и сделала меня сиротой и калекой, тоже не выбирала.

Да, я калека. Какое страшное, уродливое слово. Но здесь у нас сопли не подтирают и называют все своими именами.

После аварии левая нога короче правой почти на пять сантиметров. Врач тогда долго объяснял, тыкал ручкой в снимки, сыпал терминами. Я запомнила только цифру. Пять сантиметров — это на всю жизнь. Если ничего не делать.

Я заметно хромаю, тяжелая ортопедическая обувь не скрывает этот дефект. К косым взглядам я давно привыкла. Но к ломоте в суставах и пояснице, которая появляется при малейшей нагрузке, привыкнуть невозможно.

Врачи говорят, что все можно исправить одной операцией. Ее могли сделать еще в шестнадцать, когда скелет сформировался. Но руководство детдома побоялось. Сказали: «Риск». А на самом деле — просто не хотели возиться с бумагами.

Сегодня мне восемнадцать. Теперь я сама отвечаю за себя. И никакие осложнения меня не пугают. Меня пугает другое — провести остаток дней так, как сейчас. Я устала от этой боли, от своего кривого отражения в зеркале. Хочется стать обычным человеком. Всего лишь.

И вот я стою перед кабинетом директора. Назад пути нет. Впереди — иная реальность, и в ней я должна буду справляться сама. Только я не знаю, как жить за пределами этих стен. Нас учили выживать.

Больше всего я боюсь остаться одна. Здесь хотя бы контингент знакомый. Знаю, с кем лучше не разговаривать, от кого спрятаться. За стенами — никого.

Только Кира. Она единственный близкий человек, старшая сестра, которой у меня никогда не было. Сейчас она на лечении в другой стране. Без нее я бы не выжила здесь. В ту первую, дико холодную зиму, когда меня, одиннадцатилетнюю, привезли сюда после бесконечных операций, — я точно сдалась бы.

Но Кира есть. И это меня держит.

Скоро я окажусь на воле. Это и радует, и пугает одновременно. Как вырывать молочный зуб, который долго болит. Ждешь облегчения, а к хирургу заходить боишься.

Вот и я боюсь.

Я сжимаю ручку двери и смотрю вверх. В потолок. Или в небо. Не знаю.

— Можно мне еще раз исполниться семнадцать? — шепчу. — Вселенная, ты там как? Запросы принимаешь?

Дверь открывается. Директриса смотрит на меня поверх очков.

— Полина? Ты зайдешь или так и будешь стоять?

Я делаю шаг.