БИЛЛИ

Когда я предложила стейк, то подумала, что Эммет выберет стейк-хаус “LongHorn” или “Black Angus”.

Но после того, как в больнице все наладилось, мы оказались не там.

— Для тебя это прожарка нормальная? — Эммет указывает вилкой на мою тарелку, возвращая моё внимание к столу и отвлекая от нашего потрясающего окружения.

“The Skillet” — один из лучших стейк-хаусов на всем Манхэттене, место, где мои родители отмечали пятнадцатую годовщину свадьбы — и папа до сих пор шутит, что всё ещё «выплачивает кредит» за тот ужин.

Сейчас только позднее время обеда, но окна ресторана закрыты, создавая уединенную и романтическую атмосферу.

Красивое лицо Эммета сияет в свете свечи, стоящей в центре нашего стола.

— Этот стейк — лучший, что я когда-либо пробовала, — говорю я с набитым ртом, и это правда. Я не могу вспомнить, когда в последний раз я так вкусно ела или вообще доедала блюдо до конца.

Эммет откладывает вилку и наклоняется вперед, упираясь локтями в стол, прежде чем сложить руки под подбородком. Он внимательно наблюдает за мной, пока я беру кусочек жареного мяса и макаю его в соус для стейка. Он выглядит более расслабленным, чем в последние пару раз, когда я его видела.

— Тебе не нужно было так размахиваться. Я же пошутила про

размах

.

— Это единственное место, где я ем стейк.

Я в шутку закатываю глаза.

— У тебя денег больше, чем здравого смысла.

Он просто ухмыляется, берет нож и вилку и разрезает стейк.

— Я знаю владельцев. Иногда ребята приходят сюда после игр.

Легко забыть, что Эммет — выдающийся игрок НХЛ, чье лицо известно всему Бруклину. Для меня он просто лучший друг моего отца и тот, кого я знала большую часть своей жизни. Я могу поддразнивать его за деньги и «звёздность», хотя на самом деле он совсем не такой. Эммет всегда был скромным парнем с большим сердцем. И то, как он поддержал меня сегодня, доказывает, что за последние три года в нём мало что изменилось.

— Ты всё ещё общаешься с Марией или оборвал все контакты?

Он напрягается от моего вопроса, и я тут же жалею, что задала его. На самом деле это не моё дело.

— Прости. Это не моё дело, — мне не следовало быть любопытной.

Сняв очки, он кладет их на стол и массирует переносицу, при этом закрывая глаза.

— Я просто подумала… вдруг тебе хочется об этом поговорить. Она ведь много для тебя значила. Наверное, ты скучаешь.

Что-то в выражении лица Эммета подсказывает, что моё предположение может быть не совсем точным. Я очень мало знала об их браке, кроме своих воспоминаний о Марии, которая всегда пыталась контролировать каждый разговор. Но в то Рождество перед моим отъездом в университет я увидела другую сторону. Я почувствовала, как между ними растёт враждебность. По тому, как резко она заговорила с ним, когда мы с ним накрывали на стол к ужину. А потом, едва они вышли за нашу дверь, как она замахала руками перед его лицом, когда они шли по нашей подъездной дорожке, в разгар ссоры.

Подглядывать за ними через жалюзи, наверное, было немного навязчиво, но, как я только что призналась Эммету, я любопытная.

— Я мало с кем говорю о Марии, и я не разговаривал с ней уже несколько недель. Думаю, говорить особо не о чем.

Я киваю и беру зеленую фасоль со своей тарелки. Она приготовлена превосходно.

— Я понимаю, — отвечаю я, проглатывая кусок во рту. — С Такером то же самое. Даже несмотря на то, что у нас будет ребенок.

Эммет сжимает свои полные губы в тонкую линию, откидываясь на спинку стула и обдумывая моё заявление. Он складывает жилистые руки на груди, рукава его серой хенли закатаны до локтей.

Я опускаю взгляд в тарелку, стараясь не быть пойманной за разглядыванием его.

— Возможно, я перехожу границы, Билл, но, безусловно, молодые родители, независимо от того, вместе они или нет, должны поддерживать контакт.

Он не переходит границы; он абсолютно прав.

Я беру свой стакан с водой и подношу его к губам, снова встречаясь с ним взглядом, когда говорю:

— Открытое общение работает только в том случае, если обе стороны готовы сотрудничать.

Брови Эмметта сходятся от раздражения.

— Такер даже не хочет с тобой разговаривать?

— Едва ли. У меня был восхитительный телефонный разговор с ним этим утром, во время которого он совершенно ясно дал понять, что ему наплевать на меня или ребенка. Я даже не стала писать ему, что всё в норме — сообщила только родителям.

Он ерзает на стуле, не сразу отвечая. Когда он берет свою газировку и делает большой глоток, я замечаю, как напрягаются сухожилия на его челюсти. Он злится за меня, хотя в этом нет необходимости. Я прекрасно могу о себе позаботиться.

— Прости, Билли, — это всё, что он говорит, ставя стакан обратно на стол и прося официанта принести ещё бутылку негазированной воды.

Эммет двигается и говорит с такой уверенностью. В нём чувствуется сила настоящего мужчины, но при этом он держится с достоинством и мягкостью — и я понимаю, что это только усиливает моё влечение. Никто и никогда не должен узнать, что я по нему сохну. Если Эммет узнает, что я влюблена в него, я просто умру от стыда.

И это разрушит нашу самую неожиданную дружбу. Кто бы мог подумать, что тридцатипятилетний профессиональный хоккеист станет одним из самых лучших и ценных людей в моей жизни прямо сейчас?

Я решаю сменить тему, уводя разговор от своего бывшего парня.

— Спасибо, что подвез меня до больницы.

Когда официант ставит перед ним свежую бутылку воды, Эммет просит его не наливать и делает это сам, откручивая металлическую крышку и снова наполняя мой стакан, а потом свой.

— Он гребаный придурок.

То, как он выплевывает эти слова, застает меня врасплох. Я никогда не видела, чтобы Эммет выходил из себя, хотя он на грани, и я это знаю.

— Скотт сказал мне, что изменял тебе, и именно поэтому ты вернулась домой.

Я делаю большой глоток воды и быстро сглатываю. Огромная часть меня хочет сказать ему, чтобы он оставил эту тему.

Но моё подсознание желает, чтобы меньшая, более открытая часть меня заговорила, и когда я начинаю, лёгкие будто наполняются освобождающим чувством.

— Сначала я дала ему презумпцию невиновности. Это были только слухи и мои подозрения, ничего серьезного. Я не хотела обвинять его в том, чего он не совершал, и верить каким-то стервам из университета больше, чем тому доверию, которое у меня к нему было. Это казалось несправедливым.

Эммет склоняет голову набок, пристально изучая меня.

— Напомни, сколько тебе лет?

— Двадцать один. А что?

Он наклоняется вперед и берет картошку фри с моей тарелки, пожимая плечами, пока ест.

— Это не типичное отношение для двадцатиоднолетней. В твоём возрасте я бы так не рассуждал.

Пользуясь возможностью быть дерзкой и вести себя в соответствии со своим возрастом, я протягиваю руку через стол и беру кусочек спаржи с его тарелки, улыбаясь, когда откусываю кончик.

— Наверное, я не такая, как большинство двадцатиоднолетних.

Стальные серые глаза Эмметта опускаются к моим губам, и лёгкий румянец проступает на его высоких скулах. Будто пытаясь взять себя в руки, он берёт со стола очки и надевает их.

Между нами повисает тяжёлая неловкость. Мы всегда смеялись и шутили, но такого сдвига я ещё никогда не чувствовала.

— Я просто говорю, что Такер придурок, вот и всё, — произносит Эмметт уже более сдержанным, почти официальным тоном.

Я киваю и пытаюсь поддерживать непринужденный разговор, опуская спаржу обратно на тарелку.

— Это точно. Проблема в том, что, как сказала моя мама, я не могу контролировать его действия или заставить его стать отцом. Всё, что я могу сделать, это попытаться пережить следующие несколько месяцев, а затем попытаться найти работу.

Эммет ошарашенно смотрит на меня.

— Ты не собираешься возвращаться в университет?

Мне хочется громко рассмеяться при этой мысли.

— Добро пожаловать в реальность, Эмметт, — я обвожу свой огромный живот, а затем показываю на своё лицо. — Как будто я могу получить степень по политологии, потом поступить в юридическую школу и при этом в одиночку растить ребёнка. Единственный способ, которым я могла бы это сделать, — это нанять няню. Дорогую няню.

— А как насчет твоей мамы? — предлагает он. — Ты могла бы перевестись в местный университет, и она могла бы помочь. Я знаю, она бы этого хотела.

— И уволиться с постоянной работы кассиром в банке? — отвечаю я. — Я уже представляю... — мой голос становится саркастичным, когда я передразниваю её менеджера. –

Конечно, конечно, Фрейя. Ты возьмешь с собой на работу кричащего ребенка, и мы превратим банк в детский сад

.

Эммет прищуривается, глядя на меня, изо всех сил стараясь не рассмеяться над моим чувством юмора.

— Забираю свои слова обратно. Ты идеальная двадцатиоднолетняя.

Я указываю на его айфон, лежащий на столе, модель которого устарела как минимум на три года.

— То же самое можно сказать и о тебе. Только люди постарше не переживают из-за новейших технологий.

Его губы растягиваются в улыбке, и так же быстро, как атмосфера стала напряжённой, между нами возвращается привычная лёгкость. Глухой смешок вырывается из его груди, пока он смотрит на свой телефон.

— Полагаю, мне следует обновить свой телефона?

Я пожимаю плечами.

— Я просто дразнила тебя. Мне вообще плевать на технологии, лишь бы всё работало. Но признание, что ты старый, мне нравится.

— Негодница.

Я показываю на своё лицо.

— Я?

Глаза Эммета ещё больше сужаются.

— Ты же и так это уже знаешь, Билли.