БИЛЛИ

Всего через несколько дней мы с Такером должны были заносить коробки в наш новый дом, спорить о том, в какой цвет покрасить детскую, раз уж решили не узнавать пол ребёнка заранее.

Мы должны были обустраивать новый дом и новую жизнь, проживая последние недели перед тем, как нас станет трое и всё изменится навсегда.

Вместо этого я стою в спальне моего детства, её четыре розовые стены увешаны подростковыми плакатами, служащими суровым напоминанием о том, что моя жизнь превратилась в полную гребаную катастрофу.

Остин должен был стать для меня началом всего — шансом сделать карьеру юриста моей мечты. Шанс доказать маме и папе, что я больше не их тихая девочка, которую нужно оберегать от мира. Я могла остаться в Нью-Йорке, учиться и жить дома, но мне этого было мало. Я хотела уехать в другой штат, сменить часовой пояс.

А теперь я снова здесь. И на этот раз я нуждаюсь в родителях больше, чем когда-либо.

Обхватив руками свой огромный живот, я подхожу к окну своей спальни и смотрю во двор нашего дома из коричневого камня, куда мама и папа привезли меня домой, когда я была новорожденной.

Возвращение в Бруклин было не тем, чего я хотела для нашего ребенка, и не потому, что мои родители не замечательные люди или у меня было не самое лучшее детство — оно было замечательным. Просто я хотела показать своему малышу мир. Дать ему всё. Вот что сказал мне Такер, когда я сообщила новость о беременности, когда мы лежали, растянувшись на диване, однажды ленивой ночью, когда я осталась у него ночевать.

Может быть, я поступила глупо, поверив ему, когда он пообещал, что будет рядом со мной и что неожиданная беременность — его ответственность ровно так же, как и моя. Он говорил о браке и о том, что мы проведем вместе остаток жизни, и о том, что этот ребенок — только начало нашей семьи, которую мы расширим, когда оба будем готовы.

— Полная чушь, — шепчу я себе под нос, когда холодный февральский воздух проносится сквозь деревья, а деревянные качели, которые папа повесил на старый дуб, глухо бьются о ствол.

Когда я познакомилась с Такером полтора года назад, он был на 3 курсе, а я на 2 курсе. Для него это была любовь с первого взгляда — по крайней мере, так он сказал мне в тот день, когда наконец попросил мой номер телефона на вечеринке, которую устраивали он и его друзья.

Мне следовало бы догадаться ещё тогда, что на самом деле он не имел в виду ни одного слова, слетевшего с его губ, и, думаю, меня можно было бы простить за то, что я поддалась его чарам. Он был на год старше меня, безумно сексуальный, с темными волосами и большими карими глазами, парень, с которым каждая девушка в кампусе хотела переспать.

Меня не волновало, что он был богат или что его родители владеют престижной юридической практикой, и я, конечно, не рассматривала его семью как возможность сделать карьеру в области уголовного права, о которой я всегда мечтала.

Но именно так они в итоге меня и восприняли — как человека, которому нельзя верить. Они были уверены, что я хочу воспользоваться их младшим сыном, чтобы продвинуться в жизни.

Да пошли они.

Я уехала из Бруклина с 500 долларами на текущем счете и со студенческими кредитами, на погашение которых, вероятно, уйдет больше десяти лет, и знаете что? Меня это вполне устраивало. Я была готова прокладывать свой путь сама, потому что это было именно то, о чём я мечтала, когда мой отец загрузил последнюю коробку в фургон U-Haul и мы отправились в 26–и часовую поездку в Остин.

Боюсь ли я заводить ребёнка с мужчиной, с которым встречаюсь меньше года? Да. Чёрт, думаю, я бы паниковала даже в том случае, если бы мне было за тридцать, мы были бы женаты десять лет и всё было “правильно”. Но я доверяла Такеру, я доверяла его семье и их обещаниям, и у меня не было намерения бросать его — я собиралась остаться в Техасе, а не возвращаться в Нью-Йорк, забрав с собой его ребенка.

Честно? Я до сих пор не могу сказать, где именно всё пошло не так, но где — то на этом пути, примерно тогда, когда беременность стала заметна, отношение Такера изменилось. Он начал тусить всё чаще и чаще, заявляя, что хочет максимально использовать свою свободу, пока она у него ещё есть. Мы ссорились из-за каких-то абсурдных мелочей, а потом и вовсе перестали заниматься сексом. Или, по крайней мере, я перестала заниматься сексом. В отличие от меня, Такер, судя по всему, спал со всеми, кто смотрел в его сторону. По крайней мере, так говорили слухи.

Сначала я отмахивалась от слухов по кампусу, списывая их на дрянных девчонок, которые безуспешно пытались затащить в постель одного из самых горячих парней в университете. Я привыкла к их насмешкам с самого начала наших отношений. Но потом появились фотографии и видео, на которых он танцует и прижимается к другим девушкам. Их было труднее отрицать или даже игнорировать.

И, наконец, когда я набралась смелости противостоять ему прямо перед тем, как мой срок дошел до 33–й недели беременности, мой парень наглядно продемонстрировал, насколько он плохой лжец.

Я до сих пор ощущаю то унижение, когда его жалкое отрицание пронзило меня насквозь. Мне стоило уйти тогда же. И я бы ушла — если бы не ребёнок. Вместо этого я осталась ещё на две недели, пытаясь убедить себя, что каждую ночь, когда я забиралась в его постель в одиночестве, он не трахался с другими девушками до утра.

Если бы не Клара, единственная подруга, которую я завела в университете, думаю, я бы до сих пор лежала в постели Такера, обвиняя себя в его неверности.

«Тебе нужно позвонить своим родителям и всё им рассказать, Билли. А потом тебе нужно уйти от Такера Прайса и вернуться в Бруклин. Пора тебе начать ставить себя и ребенка на первое место, потому что, видит Бог, твой парень и его семья этого делать не собираются».

Слова Клары задели меня так, словно я приземлилась лицом в пчелиный улей. Но, несмотря на то, что моё сердце протестовало, я знала, что она права. Я не могла этого отрицать. Однако последней каплей стала попытка поговорить с его матерью, Алланой — последний отчаянный шанс спасти хоть что-то, что у меня ещё оставалось с её сыном.

«— Знаешь, что я думаю, Билли? — её слова, прозвучавшие по телефону, были резкими и осуждающими. — Я думаю, ты забеременела, чтобы заманить в ловушку нашего младшего сына. Такер делал для тебя всё, любил и поддерживал тебя, но стоит ему уделить немного времени себе — тебе это сразу не нравится. Мой мальчик верен настолько, насколько это возможно, и тебе повезло, что он не выбросил тебя на помойку, как сделали бы многие другие мужчины. Если тебе нужен мой совет, будь благодарна за то, что у тебя есть».

Это был последний раз, когда я слышала хоть что-то от его семьи, кроме электронного письма от отца Такера, подтверждающего, что они отказываются от оказания дополнительной поддержки из-за “клеветнической кампании”, которую я якобы развернула на кампусе. Если рассказ близким и друзьям о том, что ты подозреваешь своего парня, и отца своего будущего ребёнка, в измене, считается клеветой, то я, пожалуй, должна была бы подавать иски направо и налево за всю ту чушь, что обо мне годами распространяли.

Слёзы — это не выход, и я это знаю. Я неоднократно говорила себе, что я не одинока в рождении и воспитании ребенка и что я не совершила самую большую ошибку в своей жизни, когда решила сохранить беременность, поверив, что рядом со мной есть люди, которые помогут мне пережить даже самые тяжелые дни материнства.

Общество любит говорить женщинам, что мы можем иметь всё: карьеру, семью, социальную жизнь. Но что делать, если мужчина, от которого ты забеременела, ставит себя выше тебя и своего ребенка? Что тогда?

По моей щеке скатывается предательская слеза, и я с отвращением смахиваю её.

Сколько ещё я буду плакать из-за него?

— Билли, детка?

Мамин шепот заставляет меня повернуться к ней лицом, когда она осторожно входит в комнату и садится на мою кровать. Я могу сказать, что она заметила непролитые слезы в моих глазах, хотя ничего не говорит, просто гладит мое одеяло и приглашает присесть.

В доме почти тишина, что необычно. У мамы всегда что-нибудь играет по радио, она танцует по гостиной, пока Руфус, наш джек-рассел-терьер, косится на неё из своей корзины с осуждающим видом.

Сегодня нет ни музыки, ни этого собачьего взгляда, потому что Руфус скончался на Рождество. Мне следовало вернуться домой на праздники, но вместо этого я провела их с Такером и его семьей, сидя за большим столом в ещё более роскошной столовой, притворяясь кем-то, кем я не была.

Я никогда не вписывалась в его жизнь — девчонка из Бруклина, из рабочей семьи. Сколько бы раз я ни пыталась доказать, что я с Такером из-за него самого, а не из-за его денег или связей, мои слова всегда оставались неуслышанными.

— Видеть тебя такой расстроенной разбивает мне сердце, — прядь моих волнистых рыжих волос за ухо и берёт мою руку в свою. — Но твоё молчание разрывает меня на части, — признается она. — Поговори со мной, Билли. Я хочу поддержать тебя в этом, но я не смогу помочь, если ты меня не впустишь. Вы с Такером официально расстались?

Я качаю головой. Это не ответ на её вопрос, скорее признак замешательства.

— Я не знаю. После того, как я сказала ему, что беру академ и возвращаюсь домой, он сказал мне, что это к лучшему, и прекратил разговор.

Мама переплетает наши пальцы, ерзая на кровати рядом со мной.

— Ты хочешь, чтобы закончить всё с ним?

Я пожимаю плечами, всё ещё испытывая противоречивые чувства, несмотря на все, что произошло.

— Я не знаю.

— Если... — мамин голос затихает, когда папа входит в мою комнату и ставит последний чемодан у моих ног.

— Грузовик полностью разгружен, Билл. Как насчет того, чтобы я приготовил тебе что-нибудь поесть? — он пытается быть оптимистичным и показать, что это не влияет на него так, как на маму. Или что он не хочет разрывать Такера на части и скормить его льву.

Наверное, так и поступают хорошие отцы — защищают своих детей. Борются за них всеми возможными способами.

Если только вас не зовут Такер Прайс.

— Я не голодна, — отвечаю я, опуская взгляд на темно-зеленый чемодан, который папа только что поставил.

Внутри все мои учебники, которые, скорее всего, мне больше никогда не понадобятся. Возможно, я взяла академ, и университет обещает мне всяческую помощь и поддержку, когда я вернусь, но мы все знаем, что я проигрываю битву. Я едва могу прожить пять минут без позывов в туалет, а когда родится ребенок, у меня будет ещё меньше времени. Я буду выживать каждый день, а учеба останется в прошлом.

По крайней мере, на ближайшие восемнадцать лет.

Мой желудок протестует, оглашая тишину комнаты урчанием.

— Когда ты ела в последний раз? — спрашивает мама.

— Пакетик сырных крекеров «Чиз — Итс» в пути.

Мама издает звук, который могут издавать только матери, нечто среднее между беспокойством и раздражением.

— Ты на восьмом месяце беременности, Билли. Ты должна поддерживать свои силы.

— Я в порядке, — возражаю я, выпуская её руку и сжимая свои пальцы на коленях. — Я не голодна, — повторяю я.

Мой телефон на тумбочке вибрирует, и папа берет его, хмуря брови, когда видит сообщение на экране.

В глубине души я знаю, что должна уйти от Такера и его токсичной семьи. И всё же я не могу не цепляться за надежду, что он останется верен всем своим обещаниям. Если не ради меня, то ради ребенка.

Мой взгляд всё ещё прикован к телефону, когда папа в конце концов протягивает его мне.

Клара

«Твой рейс приземлился больше трех часов назад. Ты дома? Что слышно от Такера? Я случайно услышала, как пара девушек в библиотеке говорили о нём. Очевидно, вчера вечером его видели на очередной вечеринке. Я могла бы свернуть ему чертову шею!»

— Тебе нужно что-нибудь съесть, Билл, — настаивает папа.

— А я сказала, что не голодна, — огрызаюсь я, роняя телефон на колени и закрывая лицо руками.

Рыдание, вырывающееся из моего горла, происходит автоматически, но не неожиданно, и я чувствую тепло и запах мамы, когда она обнимает меня за плечи.

— Что, если мы пообедаем “У Мигеля”? — папа предлагает, зная, что это мой любимый мексиканский ресторан.

Он был им с тех пор, как мне исполнилось пять. Мы ходили туда каждый год на мой день рождения, иногда с лучшими друзьями мамы и папы — Эмметом и Марией. Хотя теперь это тоже, скорее всего, изменится: они только что официально оформили развод.

— Мы можем себе это позволить? — тихо спрашивает мама.

Ещё одна волна тошноты захлестывает мой желудок. Конечно, они не могут позволить себе случайные обеды вне дома. Теперь им придётся содержать меня и ещё одного человека, который вот — вот появится на свет. Плюс переделка гостевой комнаты в детскую, а это тоже недёшево, если я решу остаться жить дома, когда ребёнок вырастет из люльки.

— Я позабочусь об этом, — спокойно отвечает папа.

Они как будто думают, что я не слушаю или я не слышу их перепалку.

— Я прямо здесь, знаете? Вы не можете говорить при мне, как будто я всё ещё ребенок, и я не пойму, что разговор на самом деле обо мне.

Я перевожу взгляд на них обоих. Они не заслуживают, чтобы я срывала на них свою злость и отчаяние. Но они всё равно накрывают меня волнами.

Папа проводит рукой по своим каштановым волосам и смотрит на маму, пока она убирает ниточку с моего зелёного вязаного платья.

— Ты хочешь пойти? — спрашивает она.

Когда мой телефон вибрирует у меня на коленях, я переворачиваю его — ещё одно сообщение от Клары.

— Я не хочу никуда идти. Я просто хочу поспать, — это всё, что я говорю, вставая с кровати и массируя поясницу.

Мама встает и откидывает одеяло, обмениваясь с папой ещё одним взглядом, который, как они думают, я снова не замечаю.

— Ладно, Билл, — говорит она, помогая мне снять платье, когда я безуспешно пытаюсь стянуть его через голову.

Я слышу тихий щелчок двери, когда папа выходит из комнаты, и поворачиваюсь к маме, подавляя очередной приступ расстройства.

— Он ушел, не так ли? — спрашиваю я её, зная, что она поймет, что я имею в виду Такера.

Она помогает мне снять колготки и кладет мою одежду на стул в углу комнаты. Я не могу вспомнить, когда мама в последний раз укладывала меня спать, но я принимаю этот комфорт и безопасность.

— Я не хочу, чтобы ты тратила ещё хоть каплю энергии на Такера или на то, что он может или не может сделать дальше. Бессмысленно пытаться контролировать то, что делают мужчины, особенно такие, как он.

Я обратила внимание на то, как она сказала “как он”. Она зла не меньше папы.

Я опускаю голову на мягкую подушку, знакомый и редкий аромат дома наполняет меня.

— Хотела бы я, чтобы всё было так просто.

Поцеловав меня в лоб, она смотрит на меня сверху вниз своими прекрасными голубыми глазами, в которых нет ничего, кроме любви и искренности.

— К сожалению, всё действительно так просто, Билли. Потому что, если ты не сосредоточишься на себе и этом ребенке, то у тебя будет гораздо больше проблем, чем просто один мудак, который не умеет расставлять приоритеты.