Конфронтация

(Даника)

Вид из моего кабинета никогда не надоедает. Восемь этажей вниз, вся гавань простирается передо мной — игровая площадка кораблей и контейнеров, которые теперь танцуют под мою мелодию. Я откидываюсь на спинку своего кожаного кресла, не из дешевых, а из тех основательных, что стоят больше моей первой машины, и позволяю себе момент удовлетворения.

Даника Фера, Управляющий директор.

Золотая табличка на моем столе ловит послеполуденный свет, подмигивая мне, будто мы разделяем секрет. В некотором смысле так и есть. Никто из этих портовых руководителей, городских чиновников или семейных Донов, которые парадом проходят через мой кабинет, понятия не имеют, что женщина, которую они неохотно уважают, — та же самая, что связывает их грозного Дона, когда он умоляет об этом.

Дома я совсем другой директор. Не управляющий, а генеральный распорядитель моих личных покоев — Мадам Даника.

Мой телефон жужжит, звук вырывает меня из момента самодовольства.

— Да, Моника? — отвечаю я, ожидая очередного обновления о немецком судоходном контракте, который всю неделю доставлял головную боль нашей логистической команде.

— Миссис Фера, у меня... посетители для вас. — Что-то в голосе моей помощницы заставляет мою кожу сжаться. — Некий мистер и миссис Мэттьюз. Они говорят, что они ваши родители.

Моя кровь застывает в жилах. На мгновение я задаюсь вопросом, не ослышалась ли я.

— Они настаивают на встрече с вами, — продолжает Моника, понижая голос. — Я сказала им, что у вас встречи на весь день, но они не уходят. Женщина становится довольно... громкой.

Конечно, становится. Это специализация моей матери.

— Пригласите их. — Мой голос звучит спокойнее, чем я чувствую.

— Вы уверены? Я могу вызвать охрану...

— Пригласите их. — Я встаю, поправляя темно-синюю юбку-карандаш и шелковую блузку. Внешность — это все в этом новом мире, который я построила. — Спасибо, Моника.

Тридцать секунд между тем, как я кладу трубку, и тем, как открывается дверь, растягиваются, как ириска. Мое сердце колотится о ребра, но я заставляю лицо оставаться нейтральным, осанку — идеальной. Это не их дом с его приглушенными оскорблениями и заглушенными криками. Это моя территория.

Дверь распахивается, и внезапно они здесь — призраки из жизни, которую я так старалась похоронить.

Моя мать входит первой, вся в поддельных жемчугах и негодовании. Она постарела за несколько месяцев с тех пор, как я видела ее в последний раз, больше морщин вокруг рта, который уже искажен в неодобрении. За ней отец следует, как тень, — тихий, неприметный, невидимый, пока он не нужен, чтобы поддержать ее особый бренд жестокости.

— Даника! — Голос моей матери пронзает воздух, как бормашина. — Что ты наделала?

Я не двигаюсь из-за стола. Не бросаюсь обнимать их. Не предлагаю кофе, как послушная дочь, которой они пытались меня слепить. Я просто смотрю на них, позволяя тишине неловко затянуться.

— Здравствуй, мама. Папа. — Слова звучат чуждо на моем языке.

— Не надо мне тут «здравствуй»! — Она уже в полном разгаре, ее поддельная дизайнерская сумочка зажата, как оружие. — Что ты сделала со своими братьями? Это твоя идея мести?

Мой отец молча стоит рядом с ней, его глаза блуждают по кабинету, рассматривая дорогую мебель, вид на гавань, атрибуты власти. Что-то мелькает на его лице — удивление, возможно. Как будто он никогда не ожидал, что его разочаровывающая дочь сможет стать чем-то большим, чем просто позором.

— Я не знаю, о чем вы говорите. — Я сажусь обратно, указывая на стулья напротив моего стола. — Пожалуйста, садитесь.

— Мы не сядем! Марко потерял все — свою фирму, своих клиентов! Его расследуют за... — Она останавливается, видимо, осознавая, что говорит слишком много. — И Филип! Его компания внезапно расторгла контракт. Они говорят, что он подделывал подписи, нарушал стандарты безопасности!

Интересно. Так вот что нашел Данте. Должна признать, я впечатлена. У моего мужа всегда был талант находить самые темные секреты людей. Я знаю, что должна злиться, что я сказала ему оставить их в покое, но на самом деле я просто люблю его ещё больше. К черту их. К черту их всех.

— И вы думаете, я имею к этому отношение? — Я сохраняю голос ровным, профессиональным. Голосом, который командует залами заседаний.

— Мы знаем, что это так! Тот... тот преступник, за которого ты вышла замуж...

— Его зовут Данте Фера, — поправляю я, наслаждаясь тем, как ее лицо бледнеет при его имени. — Мой муж.

— Филипа проверяет налоговая, — продолжает моя мать, лицо краснеет. — Жена Марко ушла от него! Забрала детей! Сказала, что не может быть замужем за человеком, который находится под следствием за хищения и должностные махинации!

Я складываю пальцы домиком, наблюдая, как она разваливается. — Похоже, они наконец сталкиваются с последствиями своих действий.

— Это твоих рук дело! Твоя месть!

— Месть? — Я поднимаю бровь, наклоняясь вперед. — Это ты называешь правосудием?

Мой отец наконец говорит, его голос такой же пресный, как недосоленная еда. — Даника, какая бы обида у тебя ни была...

— Думаешь, у меня есть обида? — Слова вырываются, как пар из скороварки. — Ты только что сказал «думаешь», папа?

Он моргает, пораженный моим тоном. В их мире я никогда не перечила. Никогда не повышала голос. Никогда не существовала, кроме как неудобство.

— Вы стояли и смотрели, как ваши сыновья мучают вашу собственную плоть и кровь. — Мой голос теперь смертельно спокоен. — Вы смотрели, как они заперли меня в горящем сарае и притворялись, что это моя собственная вина. Как они прятали мои обезболивающие. Как они ломали меня, кусок за куском, и что вы сделали? Ничего.

— Опять это. Это был несчастный случай, — отмахивается моя мать. — Мальчики есть мальчики. Ты всегда была такой драматичной.

— Несчастный случай? — Я встаю так резко, что мое кресло откатывается назад и ударяется об окно. — Кингсли погиб в том пожаре! У меня до сих пор шрамы! А ты... — Я поворачиваюсь к отцу, который, кажется, пытается слиться с обоями. — Ты должен был защищать меня. Ты был моим отцом! Но ты был слишком труслив, чтобы противостоять своей жене или своим драгоценным сыновьям.

Все подобие самообладания исчезает. Так много гнева. Так много боли. Годы сдерживания. Но больше нет. Я закончила.

Лицо моей матери искажается от ярости. — Как ты смеешь так с нами разговаривать? После всего, что мы для тебя сделали...

— Что именно вы для меня сделали? — Я смеюсь, но это горький звук. — Кормили? Одевали? Минимум, требуемый законом? Или это была та часть, где вы винили меня в моем собственном насилии? Где вы заставляли меня чувствовать себя никчемной? Где вы учили меня, что я заслуживаю боли?

— Мы дали тебе все! — выплевывает она.

— Вы ни дали мне ничего! — Моя ладонь ударяет по столу. — Вы заставили меня поверить, что я недостойна любви! Что я бракованная! Что я заслуживаю боли!

Мой отец делает полшага вперед. — Теперь, Даника...

— Нет! — Я указываю на него, и он действительно вздрагивает. — Ты не можешь говорить мне «теперь, Даника»! Не теперь! Ты потерял это право, когда решил защищать своих сыновей-преступников вместо своей невиновной дочери. Когда позволил им превратить меня в грушу для битья, потому что это было проще, чем быть родителем.

— Это нелепо, — фыркает моя мать. — Мы здесь не для того, чтобы пересматривать детские ссоры. Мы здесь потому, что ты разрушила жизни своих братьев!

— Детские ссоры? — Слова выходят такими тихими, такими опасными, что оба моих родителя инстинктивно отступают на шаг. — Ты называешь детской ссорой то, как твои сыновья связали свою сестру и оставили ее сгорать заживо?

Мой отец отводит взгляд, и на этот раз я вижу что-то, что может быть стыдом, на его лице.

— Мой муж не трогал ваших драгоценных сыновей. — Я снова сажусь в кресло, внезапно истощенная, но отказываясь показывать слабость. — Ему и не нужно было. Их собственная коррупция, их собственная жестокость — вот что их разрушило. Все, что он сделал, — это пролил свет на то, кто они на самом деле.

— Ты разрушила нашу семью, — обвиняет моя мать, слезы собираются в ее глазах. Крокодиловы слезы, те, которыми она всегда манипулировала.

— Нет, мама. Вы сделали это давно. — Я разглаживаю юбку, находя спокойствие в знакомом жесте. — Вы разрушили нас, когда решили, что двое ваших детей имеют значение, а один — нет. Когда вы научили Марко и Филипа, что они могут делать все, — причинять боль кому угодно, — и не сталкиваться с последствиями.

— Мы никогда...

— Вы делали. Каждый раз, когда вы смотрели в другую сторону. Каждый раз, когда вы находили оправдания. Каждый раз, когда вы выбирали их вместо меня.

Лицо моей матери становится жестким. — Они были хорошими мальчиками, пока ты не настроила их против нас! Пока ты не вышла замуж за этого монстра и не решила разрушить все, что мы построили!

— Этот монстр — единственный человек, который когда-либо действительно видел меня. — Мой голос слегка срывается, но я продолжаю. — Единственный человек, который посмотрел на разбитые осколки, в которых вы меня оставили, и подумал, что я стою того, чтобы меня спасти.

— Он преступник, Даника!

— А кто тогда ты? — тихо спрашиваю я.

Мой отец наконец ломается, его голос такой тихий, что я почти пропускаю его. — Мы не знали, насколько все плохо.

— Чушь. — Ругательство на вкус как свобода на моем языке. — Вы знали. Вам просто было все равно.

Моя мать хватает сумочку, сжимая ее, как спасательный круг. — Мы закончили. Ясно, ты сошла с ума. Когда будешь готова извиниться...

— Извиниться? — Я смеюсь, настоящим смехом. — Это не я должна извиняться. Убирайтесь.

Я нажимаю интерком, игнорируя драматическое фырканье матери. — Моника, не могла бы ты попросить охрану проводить мистера и миссис Мэттьюз, пожалуйста?

— Сейчас, миссис Фера.

Лицо моей матери становится уродливого фиолетового оттенка. — Ты не можешь так поступить! Мы твои родители!

— Нет, — говорю я, вставая, чувствуя себя на все сто процентов La Donna Фера. — Вы не мои родители. Вы просто люди, которые провалили эту работу. У меня теперь есть настоящая семья — люди, которые любят меня, которые защищают меня, которые сожгут мир, чем позволят кому-то причинить мне боль.

Дверь открывается, и двое охранников входят, ожидающе глядя на меня.

— Пожалуйста, проводите их, — спокойно инструктирую я.

Когда их ведут к двери, мой отец останавливается, оборачиваясь. На мгновение что-то похожее на сожаление проходит по его лицу. — Даника...

— Миссис Фера, — поправляю я его, голос как лед. — И это последний раз, когда вы меня видите. Не звоните. Не пишите. Не думайте ни на секунду, что у вас есть какие-то права на мою жизнь или мое сердце. Вы потеряли это право давным давно.

Он открывает рот, затем закрывает, видимо, не находя слов.

— До свидания, миссис Мэттьюз. Передайте привет моим братьям. Надеюсь, они наслаждаются последствиями своих действий так же, как я наслаждаюсь своими.

Дверь закрывается за ними с удовлетворяющим щелчком, и внезапно я снова одна. Мои ноги подкашиваются, и я опускаюсь в кресло, адреналин покидает мое тело потоком, от которого кружится голова.

Я сделала это. После всех этих лет я наконец дала им отпор. Наконец сказала правду, которая горела во мне с девяти лет.

На мгновение я просто дышу, позволяя тишине моего кабинета омыть меня. Затем я тянусь к телефону.

— Моника, я беру выходной на остаток дня. Перенеси мои встречи.

— Конечно, миссис Фера. Все в порядке?

Я смотрю на гавань, на империю, которую я построила из пепла того, кем я была. — Да, — говорю я, и впервые в жизни я действительно это имею в виду. — Все идеально.

Пришло время идти домой.

К моей настоящей семье.

К Данте, который увидел меня, когда никто другой не видел.

Который поверил в меня, когда я не могла поверить в себя.

Который помог мне стать Королевой, которой я всегда должна была быть.

Королевой, которую мир никогда не видел на подходе.